скорой помощи, она проехала мимо него и исчезла за поворотом дороги. Пять минут спустя он увидел машины скорой помощи, пожарную машину и саму аварию на краю дамбы. Он сразу понял, что это плохо, отвел глаза, не сводя глаз с дороги впереди, и снова прибавил скорость. Он нажал несколько кнопок на радио в поисках Луи Армстронга.
Наконец он поймал Сачмо, поющего «Знаете ли вы, что значит скучать по Новому Орлеану?» Это немного помогло. Laissez les bon temps rouler. Это то, что всегда говорила его мать, ее любимое выражение. Пусть хорошие времена катятся. Кровавый ад. Ты больше не мог плакать, поэтому тебе пришлось смеяться. Примерно через полчаса он увидел вывеску «Историческое место Луизианы». «Плантация Двенадцати деревьев». Он свернул на подъездную дорогу. Сатчмо пел «When It's Sleepy Time Down South».
Он увидел дом, стоящий в конце длинной дубовой аллеи. Дубы образовали над ним сплошной полог, превратив всю дорогу в зеленый туннель. Солнце сейчас стояло достаточно низко на западе, зависло прямо над дамбой и заливало всю дорогу ржавым светом. Подойдя ближе, он начал ощущать громадность старого дома.
Он припарковал машину под большим дубом и вышел. Его рубашка была мокрой от пота и прилипала к спине. Жара и влажность были неотъемлемой частью этого места. Комары и музыка, жуки и блюз. «И мох», — подумал он, взяв пригоршню с низкой ветки и вертя в руке спутанные серовато-зеленые нити. Щупальца мха стекали со всех ветвей всех дубов вокруг него. Это было красиво, но было в этом и что-то декадентское, что-то, от чего у него по спине пробежал кладбищенский холодок.
«Испанский мох», — сказал себе Хоук, внезапно вспомнив название. Он вышел из-под низко свисающих ветвей и посмотрел на то, что осталось от дома, где родилась его мать. Он был рад, что пришел. Ему пришло в голову, что ему нужно было сделать это уже очень, очень давно.
Установите связь.
Это было потрясающе красивое произведение архитектуры. Над деревьями возвышались четыре изящных этажа, каждый с верандой, массивные коринфские колонны теперь были окутаны тяжелыми зелеными виноградными лозами, почти охватившими весь дом. Он поднялся по ступенькам, ведущим к главному входу, и остановился, достигнув вершины. Он увидел, что дверей нет, а извилистые лозы пробрались через открытый портал во внутреннюю часть дома.
На ступеньках и на провисших половицах парадного портика валялись выцветшие банки из-под пива и старые газеты. Он знал, что это было иррационально — ведь он не был собственником, — но весь этот мусор не только расстроил его, но и разозлил. Мусор и обломки были всего лишь естественным скоплением, обычным мусором, оставшимся после многих лет человеческого пренебрежения. И все же Алексу Хоуку это казалось кощунством, осквернением. Он смахнул завесу свисающей паутины и нырнул в затхлую прохладу приемного зала.
Лестница. Именно это помогло ему преодолеть все уродство у его ног. Он взлетел на самый верх дома по двум плавно изогнутым лестницам, которые пересекались, образуя площадки на каждом этаже, затем снова изгибались и поднимались выше только для того, чтобы снова соединиться. Возможно, это было самое прекрасное, что Хоук когда-либо видел. Одновременно изящная и сильная, это была работа художника, заказанного кем-то, по-видимому, этим Джоном Рэндольфом, который явно хотел сделать самое функциональное приспособление в доме еще и самым красивым.
Лестница что-то ему напоминает, подумал Алекс, поднимаясь по лестнице и карабкаясь вверх. Что-то в природе. Что это было? Черт возьми, он ничего не мог вспомнить в последнее время.
Алекс добрался до верхнего этажа, остановился на верхней ступеньке и вытащил старую открытку из кармана куртки. На выцветшем фасаде виднелся пароход Миссисипи, белые волны пара плыли от его больших черных стогов, огибая широкий изгиб реки. На другой стороне была небольшая записка от его матери. Он читал это тысячу раз, но теперь, стоя в ее доме, обнаружил, что читает это вслух. И не шепотом. Каждое слово он произносил громким и ясным тоном, как будто обращался к невидимой аудитории, собравшейся внизу.
«Мой дорогой Александр», начал он. «Мама и папа наконец-то добрались до Нового Орлеана, и как нам весело! Вчера вечером папа взял меня послушать известного трубача во Французском квартале по имени Сатчмо. Разве это не забавное имя? Он гудит, как ангел, хотя, и я его обожал! Этим утром мы ехали по Ривер-Роуд в поисках старого маминого дома. Я была поражена, увидев, что он все еще стоит! Падение, конечно, выглядит ужасно, но я взял твоего отца на самый верх этаж и показал ему свою комнату, когда я был в твоем возрасте. Это очень глупая маленькая комната, но тебе бы она понравилась. В ней есть большое круглое окно, которое открывается, и ты можешь сидеть и смотреть, как протекает река, весь день, если хочешь! Реки текут вечно, как и моя любовь к тебе. Я скучаю по тебе, моя дорогая, и мы с папой посылаем тебе всю нашу любовь и уйму поцелуев, мамочка».
Звук его голоса все еще разносился по пустому дому, когда Алекс вернул открытку в карман. Он подошел к перилам, которые казались достаточно прочными, схватил их и наклонился, глядя вниз через переплетающуюся лестницу в холл первого этажа далеко внизу.
— Привет, — крикнул он, прислушиваясь к эху. «Есть здесь кто-нибудь? Я дома!»
Он повернулся и пошел по коридору, пока не подошел к центральной двери. Она была слегка приоткрыта, и он толкнул ее, удивившись потоку солнечного света, все еще струившегося внутрь. Он проникал через большое круглое отверстие в противоположной стене. Вход находился в нише, образованной скатом фронтона. Подойдя к нему, он увидел, что самого окна давно уже нет и осталась лишь пустая дыра. Прикрывая глаза от яркого света заходящего солнца, он подошел к нему и оперся обеими руками о изгиб подоконника.
Каждый вечер ее комната была наполнена светом. Здесь она могла бы разместить свою кровать. Она бы читала здесь свои книги, слушала сонаты певчих птиц, сладкий аромат магнолии, доносившийся из садов. В течение дня она могла наблюдать за лодками на реке, отрываясь от книги всякий раз, когда слышала улюлюканье, приближающееся к широкому повороту. Ночью, натянув одеяло, она клала голову на подушку и видела широкую аллею деревьев, которая вела к звездам над рекой, а иногда и к луне.
У одной стены стоял шаткий старый стул с прямой спинкой, и Алекс поддвинул его к окну. Он сидел там, глядя на мир ее глазами, пока солнце, наконец, не село за дамбой и не родились
