— Разве только так, чтобы ни моя тетушка, ни моя мама не узнали об этом. Я не думаю, что приличные молодые леди так поступают.
— Как это скучно — быть приличной молодой леди! Приличные молодые леди должны играть роль паиньки до полуночи, а затем им следует позволить себе сойти со сцены и от души повеселиться. Я бы хотел увидеть, как вы покидаете «театр» через черный ход и двигаетесь в ритме танго в красках заката… — Затем он добавил тихим голосом: — Вы такой же романтик, как и я. Окружающие не понимают романтиков. Их пугают мечты. Не бойтесь мечтать, Одри.
Повисла тяжелая тишина, прежде чем Одри справилась со своим смущением и нашла что ответить. Луис зачарованно смотрел на нее. Ему казалось, что они одни на белом свете. Эта девушка была первым человеком, который понял его. Не отдавая себе отчета в том, что он делает, Луис разбудил в сердце Одри огромное желание любить. Непреодолимая сила притягивала их друг к другу.
Когда Одри начала путаться в словах, ее родители вместе с небольшой группой гостей присоединились к ним. Они все еще смеялись и обсуждали странное дерево.
— Итак, как вы его называете? — спросил Сесил.
— Птичье дерево, — ответил Генри.
— Потому что летом оно привлекает птиц со всей округи, — сказала Роуз, обнимая мужа за талию.
— В любом случае, это забавно, — заметил Сесил. — Спасибо, что пригласили нас, Роуз, мы провели чудесный вечер.
— Нам тоже было очень приятно, — оживленно ответила она. — И добро пожаловать в Херлингем. Приходите как можно чаще. Вы почти стали членами нашей семьи.
Не успели Сесил и его брат уйти, как хозяйка дома пришла к выводу, что старший из братьев оказывает Одри особые знаки внимания. Она была приятно удивлена, отметив, что они хорошо смотрятся вместе. От ее внимательных глаз не ускользнуло и то, что, пока они разговаривали под птичьим деревом, взгляд Одри пару раз остановился на Сесиле. Она вдохнула сладкий воздух и внутренним чутьем ощутила зарождение новой любви.
В ту ночь Одри лежала в постели и размышляла над страстной влюбленностью, которая внезапно изменила ее мир. Она не могла спать, но была слишком утомлена, чтобы читать. Она слышала далекие свистки полицейских, патрулирующих улицы. Теплый бриз проникал сквозь открытое окно, принося с собой запах апельсиновых деревьев и жасмина. Но ни сладкие ароматы сада, ни бодрящий свист не приносили желанного успокоения ее встревоженной душе. Было сыро и слишком жарко, чтобы выбрать удобное положение и просто лежать. Поэтому она сбросила одеяло и сквозь голубые тени босиком прошлепала по ступенькам к двери. И только очутившись в саду, она снова вдохнула полной грудью. Ступни были влажными от росы, такой прохладной и приятной. Шагая след в след их шагам по саду, Одри вспоминала тот краткий разговор с Луисом, который так взволновал ее. Она вызывала в памяти его непринужденную улыбку и далекий свет в глазах, задерживалась мыслями на его пугающей непредсказуемости и невероятной импульсивности. Он жил вне правил, которые придумали люди их круга, следовал своим желаниям, не думая о протоколе и этикете. Одри попала в плен очарования этого мужчины, чей необъяснимый шарм очень резко контрастировал с тем, что он говорил. Она не могла ни с кем сравнить его — он был единственным в своем роде. И хотя интуиция подсказывала, что увлекаться им опасно, Одри не могла сопротивляться вихрю эмоций. В Луисе было что-то устрашающе неизведанное, и в то же время до боли знакомое. Она чувствовала, что горит от страсти.
Когда Одри вернулась в постель, сладкий сон очень быстро пришел к ней, нежно окутав ее душу. В сумеречном свете своего воображения она танцевала с Луисом на старых брусчатых улицах Палермо. Их тела слились воедино. Сквозь платье она чувствовала жар его тела и теплоту дыхания, и они оба знали все па так хорошо, словно танцевали вместе всю свою жизнь.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
В начале марта, вернувшись в Буэнос-Айрес после шестинедельного пребывания на уругвайском курорте Пунта-дель-Эсте, Гарнеты к своему разочарованию обнаружили, что если уважение людей к Сесилу Форрестеру продолжало стремительно расти, то его брат не прилагал никаких усилий, чтобы завоевать хоть малую его толику. Безусловно, странные поступки Луиса не ускользнули от зорких глаз «крокодилиц», которые были очень рады посудачить о нем во время «пленэров», устраиваемых по четвергам в неухоженном саду Дианы Льюис.
— Он играет совершенно непонятные мелодии. — Диана окунула кисточку в кувшин с мутной водой, а потом поднесла ее ко рту, чтобы губами отжать влагу. — Он словно впадает в транс. Но при этом делает такое серьезное лицо… Очень интересно!
Из четырех «крокодилиц» она казалась самой безвредной. Обычно она с невинным видом отпускала комментарии в адрес окружающих и анализировала их поступки, используя для этого любой удобный случай, подобно гиене, которая сама никого не убивает, но никогда не пройдет мимо падали. От процедуры «разделывания тушки» очередной жертвы она испытывала не меньше удовольствия, чем ее подруги.
— Рисовать небо невероятно трудно, — беззаботно пожаловалась она, ожидая, когда собеседницы проглотят наживку. Шарлотта Осборн, по крайней мере, никогда не обманывала ее надежд.
— Диана, ты всегда была королевой сдержанности! Он определенно чокнутый. И фортепиано — наименьшая его странность. Но как бы то ни было, он одаренный музыкант. Просто его манера игры кажется мне неестественной. — Шарлотта понизила голос и добавила: — Чокнутый, совсем чокнутый! И в этом не виновата война. Нет, Луис Форрестер, вне всякого сомнения, вспыльчивый, богемный молодой человек без царя в голове. Я спокойно отношусь к людям с некоторыми отклонениями от нормы. Например, простачок-сын Дороти Франклин не блещет умом, но он таким уродился, и, по моему мнению, заслуживает только сочувствия. Но Луис не прост, он высокомерен. Да, это своего рода проявление высокомерия — не надевать галстук к обеду, не заботиться о своей внешности. Он открыто пренебрегает традициями, а ведь именно традиции лежат в основе общества, и уважительное к ним отношение является признаком хорошего воспитания и высокой культуры. А Луис Форрестер не слишком хорошо воспитан, не так ли? — Шарло презрительно фыркнула. — Диана, у тебя губы синие, — грубо добавила она, оглядывая свою подругу поверх очков узкими, как у змеи, глазами. — Когда я рисую, я просто «вымываю» небо.
— Что ты имеешь в виду, говоря «вымываю»? — спросила Диана, забыв вытереть рот.
— Я просто макаю кисточку в воду и вожу ею по листу, а затем добавляю немного голубого, совсем капельку. Смотри, вот так! — С наигранной старательностью Шарло продемонстрировала свое умение. — Довольно эффектно, правда? — Отклонившись, она полюбовалась своим рисунком точно так же, как любовалась всем, что делала в своей жизни. Неважно, что ты сделал; если это было сделано с полной отдачей, этим нужно восхищаться. Оставаясь привлекательной в свои шестьдесят восемь — красивое лицо, умные голубые глаза и серебристые волосы, — она была убеждена, что способность увлекать мужчин зависит от внутренней уверенности женщины, а не от красоты.
— Очень эффектно, Шарло, — вздохнула многозначительно Филлида Бейтс, проводя языком по тонким ровным губам. Будучи, наверное, самой язвительной из всех четырех, Филлида была одновременно малодушной и безжалостной. Ядовитая, как змея, она всегда шла в том направлении, куда двигалось большинство, и получала огромное наслаждение от перемывания косточек общим знакомым. — Ты полагаешь, Шарло, что Луис Форрестер, как бы это поделикатнее сказать, психически неуравновешен? — спросила она, от удовольствия потирая пораженные артритом руки.
Шарло громко рассмеялась.
— Вы только посмотрите, Филлида пытается быть деликатной! Деликатной, но очень язвительной!
— Сумасшедший, — вступила в разговор Синтия Кляйн, высовываясь из-за своего мольберта. Будучи наименее злобной из «крокодилиц», она имела единственный недостаток — всегда называла вещи своими именами. — Он определенно сумасшедший.
