понимая моих слов, но повинуясь тону. Дыхание его стало чуть глубже. Взгляд начал проясняться, наполняясь не только страхом, но и тупой, бьющейся в голове болью. Он застонал снова, уже осознанно.
Потом Лида вызвала скорую и милицию. Я принял решение, не трогать Геннадия. Оставить его лежать на в прихожей, чтобы лишний раз не перемещать без острой необходимости.
Женщины же, скрылись где-то в зале. Лида успокаивала Ирину, и, насколько я мог услышать — ее ребенка.
Через какое-то время, с улицы, разрезая вечернюю тишину, донёсся сначала отдалённый, а потом нарастающий вой сирены. Не одной. Двух.
— Быстро они сегодня, — вернулась Лида в прихожую. — Как он?
— Жить будет, — проговорил я, осматривая, не остановилось ли кровотечение.
Геннадий, при этом, потерял всякую свою спесь и брутальность. Он кривился и постановал. И вечно просил больше его не бить. Ну прям умирающий лебедь, не дать не взять.
Услышав серены, Лида вздохнула, но не с облегчением, а с четким осознанием того, что ее работа здесь только начинается. Она встала, поправила пальто, одним движением пригладила волосы. Её лицо снова стало официально-непроницаемой маской.
— Моя очередь, — коротко бросила она мне, направляясь к двери, — пойду встречать гостей. А ты, Селихов, лучше лишний раз рот не открывай. Понял?
— И в мыслях не было, — хмыкнул я, глядя на посерьезневшую сверх всякой меры девушку.
Почему-то ее образ показался мне забавным.
Я оставался на корточках, прижимая окровавленное полотенце к голове Геннадия, который смотрел на меня снизу вверх полными слепого ужаса глазами. Ирина тихо плакала в в зале. Шептала что-то своему ребенку.
А с лестничной клетки уже доносились тяжёлые, быстрые шаги и грубый, привыкший ко всему голос:
— Где тут у вас «неприятность»? Показывайте давайте!
После того, как уехала скорая — увозя в полубеспамятстве Геннадия, а за ней и милицейский и учаськлвый — в квартире наступила тишина. Глубокая, вымотанная, опустошающая тишина, которая оседает после катастрофы. Она висела в воздухе, перемешанная с запахами йода, табачным духом и ещё не развеявшейся железистой кровавой вони.
Ирина стояла посреди комнаты, обняв себя за плечи, и смотрела на пятно на линолеуме. Его уже оттерли до бледно-розового оттенка, но контур оставался. Она смотрела на него, не мигая, будто пыталась расшифровать в этих разводах ответ на какой-то свой, страшный вопрос.
Я молча взял веник и совок, стоявшие в углу. Начал подметать осколки разбитой чашки, валявшиеся у порога кухни. Звон стекла в тишине казался оглушительным.
— Не надо, — тихо сказала Ирина, не оборачиваясь. — Я сама…
— Сидите, — ответил я, не прекращая работы. — Вам нужно просто посидеть.
Она послушалась, опустилась на краешек стула у стола. Сидела с прямой, неестественной спиной, как солдат на гауптвахте.
Лида, тем временем, закончила у телефона в коридоре. Вернулась в комнату, поймала мой взгляд и едва заметно кивнула: вопрос с участковым и «гостями» из КГБ был улажен. Её версия — «бытовой конфликт, агрессор получил травму при задержании» — легла на благодатную почву. Никто не хотел разборок, особенно с упоминанием КГБ. Всё было чисто. По крайней мере на бумаге.
Я закончил с осколками, вынес их в ведро на кухне. Поставил на плиту закопчённый чайник. Пока он закипал, нашёл в шкафчике чашки, две сравнительно целые. Засыпал заварку из жестяной банки с цейлонским слоном.
— Сахар есть? — спросил я.
— В синей банке, — ответила Ирина голосом, в котором не было ни единой нотки.
Чайник засвистел. Я залил кипяток, поставил чашки на стол. Пар поднялся густыми струйками, упёрся в потолок и расплылся.
— Пейте, — сказал я, подвигая к ней чашку. — Горячее.
— Я… Я не могу… В горле комок… — Пожаловалась Ирина.
— Пейте. Вам сейчас нужно что-нибудь сладкое, — настоял я.
Она машинально взялась за ручку, обожглась, отдернула пальцы. Потом снова ухватила, уже не обращая внимания на боль. Сделала маленький глоток. Потом ещё один. И вдруг чашка задрожала в её руках так, что чай расплёскивался через край, оставляя тёмные пятна на скатерти. Она поставила чашку, с силой вжав в ее блюдце, и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Но плача не было. Была тихая, беззвучная истерика, когда тело рвётся на части, а звука нет.
Лида отвернулась, сделав вид, что разглядывает узор на занавесках. Я ждал.
Через несколько минут дрожь утихла. Ирина опустила руки. Лицо было мокрым от слёз, но голос, когда она заговорила, оказался на удивление ровным, опустошённым.
— Он не всегда был таким, — сказала она, глядя в стену. — Сначала… приносил цветы. Говорил, что пожалеет меня, сироту. Помогал деньгами. Диме игрушки… А потом…
Она замолчала, сглотнув острый, будто грубый камень, ком в горле.
— Потом сказал, что я ему должна. Что я его обворовываю, если не… если не отдаю ему всю зарплату. Стал ревновать к соседям, к коллегам с фабрики. Говорил, что я смотрю на других. А потом… потом начал бить.
Она сказала это просто. Без пафоса. Как констатацию факта.
— Почему не ушла? — тихо спросила Лида, не оборачиваясь.
— Куда? — в голосе Ирины прозвучала не злоба, а искреннее недоумение. — У меня ребёнок. Съёмная эта квартира. На фабрике зарплата — сто двадцать рублей. Да и он… Он говорил, что найдёт, куда бы я не делась… Сделает так, что меня уволят. А Диме… Диме еще хуже сделает. Он говорил, он всё может. У него «друзья».
Она посмотрела на меня.
— Вы его… убили?
— Нет, — ответил я. — Сотрясение. Рассечение. Отделается больничным.
Она кивнула, словно не поняла, хорошо это или плохо.
— Он… он ведь вернётся. После больницы.
— Нет, — на этот раз ответила Лида.
Она повернулась, и в её глазах была не служебная строгость, а что-то другое. Твёрдая, ледяная уверенность.
— Он не вернётся. У меня есть его показания, милицейский протокол. И ваши тоже. И медицинское освидетельствование ваших побоев. И свидетельства соседей. Если он появится в этом районе, его ждёт тюремный срок за систематическое хулиганство и причинение телесных. Не условный. Реальный. Он это понял, когда приходил в себя. Он больше сюда не придёт.
В её глазах Ирины мелькнула искра. Нет, не надежда. Это было облегчение. Такое глубокое, что она снова закрыла лицо руками, и её плечи снова содрогнулись от беззвучных рыданий.
Я выждал. Дал ей выплакаться. Потом достал из кармана кителя конверт, смятый, но целый.
— Борис передал, — сказал я, кладя его на стол рядом с её чашкой. — Беспокоится о вас. Просил помочь, если что.
Она медленно опустила руки, уставилась на конверт, будто не веря своим глазам. Потом дрожащими пальцами взяла его, разорвала. Внутри было тридцать рублей
