день гнал пыль по полю, казалось, стих.
Кто-то плакал. Тихо, не напоказ. Три парня из Еревана стояли там же, где стояли два дня назад, у левого края, и младший, тот, с остатками картонного плаката, стоял прямо, не шевелясь, и лицо у него было такое, с каким стоят у могилы.
Сергеев дочитал последнее имя. Сложил бумагу. Убрал в карман.
— Минута молчания.
И полмиллиона человек замолчали.
Это была не та тишина, что была после Цоя, восторженная, заряженная. И не та, что после Хепбёрн, сочувственная, вежливая. Это была тишина смерти. Настоящая. Та, в которой слышно, как бьётся собственное сердце, и понимаешь, что у двадцати пяти тысяч человек оно больше не бьётся.
Минута. Шестьдесят секунд. Каждая — длиной в год.
Сергеев стоял у микрофона, опустив голову. Потом поднял.
— Спасибо, — сказал он тихо.
И, не оборачиваясь, ушёл за кулисы.
* * *
Толпа стояла. Никто не двигался. После такого невозможно просто развернуться и пойти к метро. После такого нужно что-то. Что — никто не знал.
И в эту секунду, в эту точную секунду, когда полмиллиона человек висели в пустоте между горем и чем-то, чему ещё не было формы, экраны снова вспыхнули.
Лицо. Мужчина. Немолодой. Добрые глаза, мягкая улыбка, седина.
Кто-то в первых рядах узнал первым. Звук, который издал этот человек, был не криком, скорее всхлипом. Потом узнал второй. Третий. Волна пошла по полю, от сцены к дальним рядам, и это была не волна звука, а волна понимания. Лица менялись одно за другим: непонимание, узнавание, неверие, шок.
Пол Маккартни вышел на сцену.
Главный из всё еще живых битлов. Здесь. На Тушинском аэродроме. В Москве. Никто не знал. Ни программа, ни слухи, ни шёпот за кулисами, ничто не предвещало. Он просто вышел.
Белая рубашка. Бас. И та улыбка, которую знал весь мир.
Те, кто уже дошёл до выходов, услышали крик за спиной. Обернулись. Увидели на экранах лицо. И побежали обратно, не все, но многие. Потом они будут рассказывать это как самый важный момент: не сам концерт, а бег. Бег обратно, к сцене, через поле, расталкивая людей, потому что там, впереди, на сцене стоял живой битл, и опоздать было невозможно.
* * *
«Yesterday».
Одна гитара. Один голос. После минуты молчания по мёртвым — песня о том, что вчера всё было иначе. После имён погибших — «why she had to go, I don’t know, she wouldn’t say». Не нужно было знать английский, чтобы почувствовать.
Закат за сценой окрасил небо в цвет, которому нет названия, и силуэт Маккартни на фоне этого неба был как фотография, которая останется навсегда.
«Let It Be». Клавиши. Голос — мягкий, потёртый временем, но не ослабевший. «Let it be, let it be.» Пусть будет. После всего — пусть будет.
А потом он улыбнулся. Широко, по-мальчишески.
— This next song… — и сделал паузу, — I think you might know this one.
«Back in the USSR».
Битловская песня. О Советском Союзе. И он играет её здесь. В СССР. Толпа не сразу поняла, а когда поняла, начала смеяться. Смеяться и орать одновременно. Потому что это было смешно, и невероятно, и прекрасно.
* * *
Маккартни остановился. Посмотрел на поле. Помолчал.
— This one’s for everyone, — сказал тихо.
«Hey Jude».
Он начал петь, и голос его был негромким, домашним, и именно поэтому доставал до каждого. Он не кричал. Не рычал. Он пел так, как поют колыбельную.
Припев.
«Na-na-na-na-na-na-na, na-na-na-na, hey Jude…»
Полмиллиона голосов подхватили. Это было не пение. Это был гул — земной, утробный, идущий из-под земли, из воздуха, из самого пространства. Он входил через кожу.
На сцену, один за другим, начали выходить музыканты. Все, кто играл за эти два дня, кто был в гостинице, кто за кулисами, кто уже сидел в автобусе. Они выходили и вставали позади Маккартни, и некоторые пели, а некоторые просто стояли.
Припев повторялся. Снова. И снова. Маккартни не останавливал. Он дирижировал одной рукой, и каждый новый круг был громче предыдущего, и никто не хотел, чтобы это заканчивалось.
Потом он поднял руку. Музыка стихла. Голос толпы продолжал звучать ещё несколько секунд, и стих.
Тишина.
— Thank you, Moscow.
И сразу же небо над ночной москвой расцвело салютом, самым натуральным салютом, установки для которого были щедро расставлены по нескольким точкам города. Минут пятнадцать небо над Тушино украшали красивые огненные цветы и это стало настоящим финалом фестиваля. Жирной такой точкой.
Потом поле начало пустеть.
Прожекторы погасли. Последний уборщик подобрал последний пластиковый стаканчик и выключил рабочий фонарь.
Темнота. Тишина. Запах.
И ещё долго, несколько часов после того, как последний человек ушёл с Тушинского аэродрома, в воздухе над полем висело тёплое марево, которое создали за день сотни тысяч тел. Оно поднималось и растворялось в августовском московском небе.
Как будто дышало.
Глава 3
Какой бы ни была прекрасная Москва в конце августа, начале сентября, как бы ни хотелось мне рвануть в родной Мценск, чтобы пообщаться с родителями и друзьями, надо возвращаться в Испанию. С этим фестивалем Круифф с Нуньесом и так пошли навстречу своей главной звезде: от изнуряющей предсезонки я был освобождён. А она, эта предсезонка, была именно такая.
Пока в столице Советского Союза я, как белка в колесе, крутился и организовывал фестиваль, мои товарищи по команде проводили череду товарищеских матчей в Голландии. И ещё с десяток таких же знаковых и высококачественных соперников. Всё то же самое, как и перед стартом прошлого сезона. И в принципе это было понятно. Круифф, нащупав то, что работает безотказно, не собирался отказываться от своих привычек. Зачем, если всё идёт так, как нужно?
К команде я присоединился уже на финише этого марафона. А именно, четырнадцатого я прилетел в Барселону, а шестнадцатого в Малаге присоединился к команде для того, чтобы провести очередной для них и первый для меня товарищеский матч. В нём мы сыграли против «Малаги». 2:2 по результатам девяноста минут и 4:5 по пенальти.
Ну а затем уже вместе со мной «Барселона» снова отправилась в Голландию, где до конца августа мы провели ещё шесть товарищеских матчей. И вернулись домой для того, чтобы приступить к подготовке к первому официальному матчу, к официальному старту чемпионата.
И само собой, что состав у нас поменялся. Притом поменялся в лучшую сторону. Можно даже сказать, что сейчас «Барселона» выглядит практически
