сцену, и запел.
«Группа крови — на рукаве…»
И четыреста тысяч глоток взорвались.
Это был не рёв, не крик, не аплодисменты. Это был звук, у которого нет названия в русском языке, что-то среднее между воем и хохотом, между истерикой и молитвой. Звук толпы, которая не верит в то, что видит, и одновременно видит именно то, о чём не смела мечтать.
Цой пел по-русски. Ларс Ульрих молотил по барабанам так, будто хотел пробить их насквозь. Хэтфилд подыгрывал на ритм-гитаре, и на его лице было выражение человека, который не понимает ни слова, но понимает всё. Хаммет вёл соло, не цоевское, своё, визжащее, злое, и от этого знакомая мелодия звучала так, будто её написали заново. Заново и набело.
Три минуты. Может, четыре. Цой допел, кивнул Хэтфилду, коротко, без улыбки, одним движением, как кивают равному, развернулся и ушёл. Так же молча, как пришёл.
И в ту секунду, когда его спина исчезла за кулисами, Хэтфилд открыл рот и без паузы, без перехода, без единого слова — вломил Master of Puppets.
* * *
Вот тут толпу накрыло по-настоящему.
Советский рок, при всей его мощи, при всей его правде, звучал как акустическая гитара по сравнению с тем, что извергала аппаратура Металлики. Люди в первых рядах инстинктивно отшатнулись. Не от страха — от физического давления. Многие знали эти песни по тем самым кассетам, записанным через три копии, но кассеты передавали процентов десять от реального звука. Остальные девяносто оказались чем-то, к чему нельзя подготовиться.
В центре толпы стихийно возник мошпит. Круг из нескольких сотен человек, бьющихся друг о друга. По краям — непонимание, испуг. В центре — экстаз. Никто здесь такого не видел. Никто не знал правил. Тело реагировало раньше головы: ноги двигались, руки поднимались, и не нужно было знать английского, чтобы понимать, что происходит.
А за кулисами, в тесном пространстве между фургонами аппаратуры, Макаревич стоял с бумажным стаканчиком чая и смотрел на монитор трансляции. Лицо у него было такое, как будто чай оказался с солью.
* * *
После Металлики Скид Роу, Синдерелла и Мотли Крю промелькнули как три товарных не вагона, состава, которые привезли в СССР фантастическую музыку Глэм, волосы, гитарные позы, что-то громкое и быстрое. Толпа танцевала, но по инерции. Спроси через час любого, что играли?, и в ответ получишь пожатие плечами. Ладно, неважно, проехали.
Важно было другое: пока глэм-рокеры отрабатывали свои двадцать минут каждый, внизу, в толпе, творилось то, о чём организаторы предпочитали не думать. Жара не спадала. Воды не хватало, ларьки, рассчитанные на двести тысяч, захлебнулись ещё до начала западного блока. У ограждения справа кто-то упал в обморок, и милиция с фельдшером протискивались через толпу, матерясь негромко и профессионально. Женщина-фельдшер, невысокая, в белом халате, несла над головой бутылку воды, и люди расступались перед ней, как перед ледоколом. Парня откачали, усадили у забора, дали попить. Он посидел минут пять и полез обратно в толпу. Восемнадцать лет, не больше. Глаза счастливые.
* * *
Вайтснейк были передышкой. Три песни, и каждая, как тёплая вода после ледяного душа. Ковердейл пел, толпа слушала, пары обнимались. Первый момент за весь день, когда люди вспомнили, что рядом стоит кто-то конкретный, а не просто толпа. Глоток воздуха. Потом — Скорпионз.
* * *
Клаус Майне вышел на сцену, и произошло то, чего не было ни с одной западной группой до этого.
Толпа обрадовалась. Не просто узнала, именно обрадовалась. Как будто на чужой вечеринке появился знакомый.
Потому что Скорпионз были свои. Немцы, да, но свои. Их слушал весь Советский Союз, на кассетах, на пластинках «Мелодии», на самопальных бобинах. «Still Loving You» была песней, под которую целовались на школьных дискотеках от Бреста до Владивостока. Каждый человек на этом поле слышал её раз сто, не меньше.
«Rock You Like a Hurricane» — поле проснулось. «No One Like You» — поле запело. А потом Клаус Майне сказал по-русски, с чудовищным акцентом, но по-русски: «Эта песня — для вас», и начал «Still Loving You».
И зажигалки, как без них? Маленькие огоньки, поднятые над головами, и если посмотреть с вертолёта, который к этому моменту уже висел над полем, море огня. Тёплого, живого, колеблющегося. Августовские сумерки, и в них, тысячи маленьких звёзд.
Толпа пела. Все слова, от первой строчки до последней. И в этот момент казалось, что любые стены можно снести, если петь достаточно громко.
* * *
За кулисами Док МакГи, промоутер, человек, который десять месяцев назад снял трубку и сказал «ты сумасшедший русский, давай попробуем», стоял у монитора и впервые за всё время подготовки не ругался. Он смотрел на поле зажигалок и молчал. Рядом стоял кто-то из звукоинженеров и тоже молчал. Говорить было не о чем. Всё шло так, как должно было идти. Даже лучше.
Потом Док повернулся к звукоинженеру и сказал:
— Твою мать Билли, это стоит миллионы! Мы все тут озолотимся! Как же я люблю СССР!
Звукоинженер кивнул. Разбогатеет тут конечно только Док, но сам факт хорошо сделанной работы в любом случае поднимал ему настроение
* * *
Бон Джови вышли после Скорпионз, и Джон, надо отдать ему должное, умел то, чего на этом фестивале не умел больше никто. Он умел вести стадион. Не заводить толпу, а именно вести, задавать ритм хлопков, начинать петь, останавливаться, подносить микрофон к первым рядам. Четыреста тысяч человек хлопали синхронно. Профессионал. Три песни, каждая отработана до микрона, ни одного лишнего жеста. Рок-н-ролл как часовой механизм.
Хорошо. Крепко. Но все ждали другого.
* * *
Другое пришло в одиннадцать вечера.
Над Тушинским аэродромом стояла августовская темнота, прорезанная лучами прожекторов. Техники убежали со сцены. Секунда тишины. Две.
Ангус Янг.
Шорты, пиджак, галстук, рожки. Рядом — Брайан Джонсон.
Про Джонсона нужно сказать отдельно. Девять лет назад, когда умер Бон Скотт и AC/DC взяли на его место невысокого лысеющего мужика из Ньюкасла, фанаты по всему миру точили вилы. Заменить Бона? Заменить голос, который был AC/DC? Невозможно. Святотатство. Конец группы.
А потом Джонсон открыл рот.
И оказалось, что этот визг, высокий, режущий, как будто специально сконструированный инженерами для того, чтобы пробивать любую аппаратуру, любой зал, любое расстояние, этот визг не заменил Бона Скотта. Он сделал кое-что поумнее: он стал другим голосом той же самой группы. Не копией. Не подражанием. Собственным звуком, который фанаты сначала приняли, потом привыкли, а потом полюбили. «Back in Black»,
