двухочковой системе. Кубок чемпионов — второй в истории, кто сказал что второй хуже первого? Тем более выигранный, выстраданный, выгрызанный в таком мачте против такого соперника? При всём уважении к ленинградскому Зениту, в противостоянии с которым наша команда взяла первый кубок, нынешний Милан это нечто особенное.
Ну и тридцать восемь голов Сергеева во всех турнирах как показатель величия. Лучший бомбардир Ла Лиги.
Круифф-тренер сделал то, что не удавалось Круиффу-игроку. Заваров доказал, что большой мастер способен переизобрести себя. Бегиристайн, Бакеро, Алешанко, Субисаррета, Фернандес — каждый заслуживает отдельной статьи. Отдельной благодарности заслуживает и сеньор Беенхаккер, чья кадровая политика в решающих матчах стала нашим негласным союзником. Круифф взял Сергеева и Заварова и построил вокруг них лучшую команду Европы. Беенхаккер взял Беланова и Мостового и посадил их на скамейку. Результат известен.
Но не о «Реале» хочется говорить в конце этого текста. Хочется говорить о том, что произошло двадцать четвёртого мая на «Камп Ноу». О девяти голах. О хет-трике Сергеева. О передаче Заварова на сто девятнадцатой минуте. О девяноста восьми тысячах, которые плакали одновременно. О том, что значит быть кулес в этом городе, в этом году, в этот момент.
Сезон закончился. Лучший сезон в истории «Барселоны».
А мы пойдём отмечать. У нас два трофея, которые нужно показать Каталонии. И у нас есть Сергеев, Заваров, Круифф и команда, которая стала лучшей в Европе.
Visca el Barça. Visca Catalunya.
Хуанма Бланко, специальный корреспондент Mundo Deportivo
СТАТИСТИКА СЕЗОНА 1988/89
Ла Лига: 1-е место. 38 матчей, 28 побед, 6 ничьих, 4 поражения. Забито 82, пропущено 31.
Кубок европейских чемпионов:
1-й раунд: «Мосс» (Норвегия) — 5:0 дома, 4:0 в гостях. Сумма 9:0.
2-й раунд: «Гурник Забже» (Польша) — 2:0 в гостях, 3:1 дома. Сумма 5:1.
Четвертьфинал: ПСВ (Голландия) — 3:1 в гостях, 2:1 дома. Сумма 5:2.
Полуфинал: «Галатасарай» (Турция) — 4:0 в гостях, 4:0 дома. Сумма 8:0.
Финал: «Милан» (Италия) — 5:4 д. в. Голы: Сергеев (1, 88, 120), Бегиристайн (38), Фернандес (70).
Лучший бомбардир клуба: Ярослав Сергеев — 38 голов (Ла Лига + Кубок чемпионов).
Глава 2
Двенадцатое августа тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Суббота. Москва. Тушинский аэродром.
За час до начала поле уже дышало.
Не метафора — буквально. Четыреста тысяч человек на Тушинском аэродроме создавали свой собственный климат. Воздух над толпой был на несколько градусов теплее, чем над пустыми окраинами лётного поля, и кто-нибудь с вертолёта увидел бы лёгкое марево, как от нагретого асфальта. Но вертолёт телетрансляции ещё не поднялся.
Сцена — длиной с девятиэтажный дом, положенный на бок. За ней — двадцать четыре грузовика аппаратуры, прилетевшей из Лондона тремя транспортными бортами. Звук должен был добивать до последних рядов, а последние ряды — полтора километра. Западные звукоинженеры, прибывшие за неделю, ходили с выражением людей, которым поручили озвучить небольшой город. Что, в общем-то, было недалеко от истины.
Метро «Тушинская» выплёвывало людей каждые две минуты, и они шли по Волоколамскому шоссе, сплошной поток, первомайская демонстрация наизнанку. Вместо портретов членов Политбюро, самодельные футболки с логотипами групп, нарисованными шариковой ручкой, маркером, а у кого повезло через трафарет, краской из баллончика. Один милицейский сержант, совсем молодой, в фуражке, съехавшей на затылок от жары, негромко насвистывал «Группу крови». Его напарник, постарше, покосился, но ничего не сказал. Двенадцать лет назад за такое можно было схлопотать неприятности. Сейчас же ну, насвистывает и насвистывает. Времена.
Молодая толпа. От пятнадцати до тридцати пяти. Студенты, работяги с заводов, солдаты-срочники в самоволке, стриженые затылки, нервные взгляды по сторонам. Фарцовщики в варёных джинсах, рядом девчонки в мини-юбках, парни с длинными волосами. Ехали отовсюду, поездами, электричками, автостопом, некоторые несколько суток. Кто-то ночевал у друзей, кто-то на вокзале, кто-то в парке.
У левого края поля, ближе к сцене, стояли три парня из Еревана. Добирались двое суток, поездом до Ростова, потом перекладными. У младшего на шее висел картонный плакат, написанный по-армянски и по-русски: «Спитак помнит. Спитак благодарит». Буквы расплылись от пота. Они приехали не ради рок-н-ролла. Они приехали, потому что этот фестиваль — ради них.
* * *
Экраны мигнули. Гул толпы, ровный, низкий, начал стихать. Не сразу: столько людей не могут замолчать одновременно. Но волна тишины катилась от сцены к дальним рядам.
На экранах появилось лицо.
Одри Хепбёрн. Немолодая, тонкая, с огромными глазами. За ней — белая стена и фотография: руины, пыль, детская рука из-под бетонной плиты. Она говорила по-английски, и голос синхронного переводчика шёл поверх. Говорила о Спитаке. О тысячах погибших. О детях без родителей и родителях без детей. Говорила спокойно, негромко, как человек, который видел это и до сих пор не может забыть.
Толпа молчала.
Хепбёрн замолчала. Экран погас. Несколько секунд тишины.
А потом на сцену вышли Земляне.
* * *
«Трава у дома». Ну а что ещё. Если начинать фестиваль, на который пришло полмиллиона человек, то начинать нужно с чего-то, что все знают, что можно подхватить не задумываясь. Земляне были именно тем, чем нужно: тёплым, нестрашным, необязательным началом. Толпа раскачивалась, подпевала, улыбалась. Не от восторга — от узнавания. Первые минуты, когда все разом осознали: вот оно, началось, мы здесь, это реально.
Пять песен. Аплодисменты. Земляне ушли.
* * *
Машина Времени вышла следом, и Макаревич, прищурившись на солнце, встал у микрофона с тем выражением лица, которое он годами отрабатывал, усталая мудрость человека, который всё понял про эту жизнь и теперь снисходительно делится пониманием с остальными.
Давным-давно прошли те времена, когда Машина Времени считалась чем-то контркультурным. Да и были ли они, эти времена? Девять лет при Росконцерте, пластинки на «Мелодии», телеэфиры, гастроли от Бреста до Владивостока. Вечный оппозиционер, стабильно обласканный всякой очередной властью и стабильно же принимающий от неё всё, что дают. Патлатый подражатель всех и всяческих сэров и пэров от мира британской музыки, умудрившийся превратить это подражание в народный промысел, битловские гармонии, пропущенные через бардовскую гитару и тексты для тех, кто хочет чувствовать себя умным, не напрягаясь.
Впрочем, толпе было всё равно. Толпа знала слова. «Поворот» подхватили сразу, не задумываясь, четыреста тысяч глоток в унисон, и в этот момент Макаревич со своей гитарой был для них не подражателем и не обласканным конъюнктурщиком, а чем-то вроде старшего брата, который ставил тебе кассету, когда тебе было четырнадцать. Ну а что брат оказался не тем, за кого себя выдавал — это уже другая история, и не для
