— Ах ты, негодник, Трини! Гляди, чего натворил, до смерти напугал бедняжку. Ведь она никогда раньше дикарей не видывала!
Эмили вытерла слезящиеся глаза: теперь перед нею были уже два лица. То, прежнее, зеленое, и другое — лунообразное, добродушное, явно принадлежавшее англичанину. Его обладатель цокал языком и тряс бакенбардами, как громадный хомяк.
Зеленое лицо приблизилось.
— Как поживаете, мисс? Я очарован вами и чрезвычайно рад приветствовать вас и в вашем лице чудесную грудь.
Лунообразное лицо смущенно зарделось. Эмили отказывалась верить собственным глазам и ушам. Мало того, что дикарь говорил звучным густым басом, он изъяснялся по-английски уверенно и свободно с акцентом выпускника Кембриджского университета, хотя его плечи покрывала накидка, изукрашенная перьями. До Эмили только сейчас дошло, что незнакомец обнажил заточенные зубы не в злобном оскале, а старается изобразить милую улыбку Да и не весь он был зеленого цвета. Смуглое тело местами расписано татуировкой более темного оттенка в виде причудливых кругов и линий.
— При чем тут грудь, Трини? — с укором послышалось со стороны. — Ты же приветствуешь нашу гостью.
Эмили скосила глаза на звук голоса, но блеск солнца мешал рассмотреть говорившего.
Татуированное существо протянуло руку, но Эмили отбила его ладонь.
— Руки держите при себе. Если задумали меня похитить, ничего у вас не выйдет. Я умею за себя постоять. Да и выкупа за меня никто не даст.
Дикарь весело расхохотался.
— Я что-то не так сказала? — спросила Эмили у человека с бакенбардами. В голове у нее все смешалось, отчаянно хотелось увидеть чашку кофе.
— Боюсь, вы неправильно его поняли, мисс. Дело в том, что маори похищают людей не ради выкупа. — Англичанин наклонился и доверительно прошептал: — Местные туземцы едят своих пленников.
Эмили залилась краской и резко отпрянула к стене.
— Не подходите. Предупреждаю обоих. Меня не зря выгоняли из всех школ Англии. — Врать она не умела и не любила, но предпочитала слегка приукрашивать действительность.
Не замолкая ни на секунду, она принялась размахивать своим оружием, и дикарь отскочил назад. Эмили скорчила ужасную гримасу с целью напугать незнакомцев и угрожающе продолжала:
— Всем ясно? Я вам еще покажу!
— Какое счастье, — прозвучал из угла насмешливый голос. — Если Пенфелд наконец перестанет возиться с чайным сервизом и займется уборкой, вы сможете ему помочь.
Только тут Эмили сообразила, что, угрожая лютому людоеду, размахивает метелкой из длинных перьев, и густо покраснела.
Из тени на свет грациозно выплыла худощавая фигура. Молодой человек встал перед девушкой, одним пальцем поправив на голове широкополую шляпу. Их взгляды встретились, и Эмили тотчас все вспомнила. Как она долго плыла, как руки и ноги словно бы наливались свинцом и голова с каждым новым гребком все глубже уходила под воду. Еще смутно помнилось, как она вышла наконец на берег и рухнула на теплый песок. Потом память отказывала, и лишь мелькали обрывки, теплые губы, ласкавшие рот, длинные пушистые ресницы, прикрывавшие глаза цвета меда.
Эмили заглянула в эти глаза, в глубине которых затаились печаль и легкая насмешка, неизвестно кому адресованная — ей или самому себе. Она заставила себя отвести глаза и сразу же пожалела об этом.
В горле застрял комок. Этот мужчина как-то странно на нее действовал. Никогда прежде не случалось ей видеть такого. Громадного роста, с отливавшей бронзой кожей, он подавлял и неодолимо привлекал ее. В Лондоне мужчины облачались как капуста — одежка на одежку, от накрахмаленных воротничков до кончиков сверкающих башмаков. Лохматые бакенбарды стыдливо прикрывали лицо.
А на этом человеке не было ничего, кроме потрепанных подрезанных до колен брюк на помочах, плотно облегавших худые бедра. Мощная мускулистая грудь и стройные ноги жадно впитывали солнечный свет. Эмили даже несколько шокировал его вид. Мужчина казался обнаженным.
В памяти всплыло еще одно неприятное воспоминание — облепивший кожу влажный песок. Гулко забилось сердце. Она поняла, что на ней нет ничего, кроме просторного мужского сюртука, из рукавов которого торчали кончики пальцев.
— Мой слуга Пенфелд проявил несвойственную ему доброту и ссудил вам свой сюртук.
Незнакомец говорил по-английски как человек из высшего общества, когда каждое слово и каждый звук будто преподносят на блюдечке, но в его речи слышался легкий напев, присущий жителям Мельбурна, а хрипловатый голос звучал так, что по спине побежали мурашки. Он словно прочитал ее мысли, и Эмили не удержалась, зло посмотрела на него и натолкнулась на сверкающую улыбку, озарившую лицо, поросшее темной щетиной. Боже мой! Да ведь это он ее поцеловал. Что еще он позволил себе, когда держал ее в объятиях? Отшвырнув метелку, Эмили вобрала руки в рукава сюртука и запахнула полы. Неожиданно ей стало холодно.
Напоминавший хомяка Пенфелд участливо спросил:
— Мисс, не желаете ли чашку чая? По-моему, мисс, вы неважно выглядите.
— Если можно, кофе, черного и покрепче.
Пенфелд затряс бакенбардами с таким видом, словно у него попросили смертельную дозу яда.
— Вам придется его извинить, — вмешался незнакомец. — Он крайне взволнован, поскольку вот уже много лет ждал момента, когда ему посчастливится подать даме чашку чая.
— В таком случае ему придется подождать еще, — резко парировала Эмили.
Уголок красивого рта незнакомца изогнулся то ли в усмешке, то ли он сожалел о чем-то. Пенфелд, осуждающе качая головой, отошел к железной печке, а дикарь присел на корточки и с улыбкой уставился на Эмили. Ей казалось, что его терзают муки голода.
— Ему тоже сварите кофе, — приказала она. — Или он предпочитает пить кровь?
Скрестив на груди мускулистые руки, незнакомец ответил:
— Он пьет только кровь девственниц.
Эмили изобразила самодовольную улыбку, рассчитывая обмануть полуголых пиратов:
— В таком случае мне опасаться нечего.
По лицу незнакомца мелькнула тень, но он промолчал. Эмили лихорадочно пыталась разобраться в обстановке. Одно было предельно ясно: она не в Лондоне, а на другом конце света, в Новой Зеландии. А что, если этот болван Барни ошибся? Что, если Джастин Коннор обосновался где-то здесь, на этом пустынном клочке земли? Тогда ей нужно бежать, и чем скорее, тем лучше. Совершенно исключено, чтобы они могли жить мирно рядом.
Глазам ее предстал серебряный поднос, который держала рука в безупречно белой перчатке. На сверкающей поверхности покоилась крохотная фарфоровая чашка. Вторую руку Пенфелд прятал за спиной.
