ощущением разлада с остальным миром.
Заведение открывалось ровно в пять вечера и работало до самого рассвета, пока в зале оставался хоть один посетитель. Первые часы принадлежали Юмэ: обычно она заканчивала смену около десяти вечера. А затем выходил хозяин заведения, Исао-сан[40].
Исао-сан был человеком противоречивым. К пятидесяти годам он уже страдал от тремора в руках, потому что не мыслил своей жизни без саке и виски. Каждая фраза, которую он небрежно ронял, звучала особым образом, будто в ней прятался некий невидимый шарм. Даже заплетающийся язык не мешал ему говорить убедительно. Например, однажды он сказал мне: «Свинья и на дерево залезет, если ее правильно замотивировать. Яма-тян, ты должен уметь мотивировать сам себя. Хвали себя хоть за мелочи, хоть за пустяки! А потом главное — уметь слезть с того дерева, на которое ты влез. Худшее, что ты можешь сделать, — вцепиться и не отпускать. Тот, кто неспособен спуститься, жалок. Чаще всего такие на том же дереве и вешаются. И конец».
Но мне все же больше хотелось разговаривать с Юмэ, а не с ним. Поэтому, несмотря на усталость и недосып, я старался приходить в «Каринку» всякий раз, когда выдавалась такая возможность. И как только старый кондиционер начинал гудеть и дребезжать, я уже оказывался среди завсегдатаев, втянутый в «Угадай кота» — игру, где азарт и смех переплетались с выпивкой.
В этой игре люди раскрывались с поразительной ясностью: в пьяном веселье характеры проявлялись так отчетливо, будто кто-то перелистывал иллюстрированную энциклопедию человеческих типажей. И действительно, в «Каринке» по вечерам собиралась удивительно пестрая компания.
Мой дебют в «Угадай кота» состоялся благодаря Гнезду. Уставившись на семейное древо котов, прилепленное на холодильник, я назвал имя рыжего кота Мамэтаро. Этот кот уже много раз появлялся за окном, так что я рассчитывал, что удача меня не подведет. Гнездо же предсказал появление черного кота по кличке Бати. Этот кот с большими золотистыми глазами тоже иногда поглядывал на нас с верхушки бетонного забора.
Мамэтаро был немного мелковат. Когда он мяукал, его немного искривленный язык высовывался забавным розовым ярлычком. По словам Юмэ, этот осторожный рыжик, стоило лишь подать ему кусочек еды, тут же запрыгивал на колени и начинал громко мурчать.
Юмэ и правда здорово разбиралась в характерах котов. Но где именно она с ними встречалась? Почему знала каждого местного кота до мелочей? На все подобные расспросы она либо отмалчивалась, либо коротко бросала: «Я просто люблю котов». И сразу же возвращалась к своему грилю.
И вот в тот памятный дебютный раунд в окне показался рыжий кот Ёсиро. Увидев его, я уже было приготовился праздновать, мол, попал! Но этот кот оказался в разы крупнее, чем Мамэтаро.
— Да быть не может, чтобы ты угадал! — процедил кто-то.
— Эй! Яма-тян проиграл, значит, платит за всех! — крикнул на весь бар Гнездо.
Юмэ, услышав это, отошла от плиты и направилась к нам. А рыжик Ёсиро продолжал сидеть на верхушке забора и глядеть на бар. Заметив Юмэ, он вдруг громко мяукнул — так, что звук был слышен даже сквозь стекло.
— Голосок-то милый, но у Ёсиро невероятная сила! Бывает, чего-то захочет, так сразу требует: давай быстрее! — сказала Юмэ, и на губах ее мелькнула легкая, едва заметная улыбка.
Сомнений не было: Юмэ где-то встречается с этими котами. Но я никогда не пытался расспрашивать ее об этом. Я знал, что внутри заведения она все равно не ответит, и предполагал, что если когда-нибудь и настанет момент для подобных вопросов, то только тогда, когда между мной и Юмэ возникнет нечто особенное.
Гнездо был человеком с очень яркими перепадами настроения. Иногда он веселился во время игры, смеялся, азартно кричал, но иной раз угрюмо пил в одиночку. В такие минуты, даже если к нему обращались, он почти не отвечал. Так и сидел, не снимая темных очков, и пил, обмякнув, словно трухлявое бревно. Порой он приводил с собой подозрительных типов с недобрыми лицами. Те то и дело начинали говорить о деньгах, слишком уж нарочито, явно рассчитывая, что их услышат. По словам Юмэ, эти мужчины были «рейдерами без капли жалости в крови»[41]. Значит, и Гнездо был как-то вовлечен в этот темный бизнес.
Гэта-рок, напротив, оказался прост в общении и болтал с кем угодно. Но его приветливость таила в себе странную дистанцию. Например, когда Гнездо появлялся в баре с той самой сомнительной компанией, Гэта-рок никогда не подходил близко, не задавал прямых вопросов вроде «А чем ты занимаешься?». Он словно вежливо отступал в сторону, оставляя пространство другим.
Тесный туалет бара был увешан флаерами музыкальных групп и театральных трупп. Среди них висела листовка группы «Кошачья мята», где Гэта-рок играл на бас-гитаре. На фотографии он стоял рядом с музыкантами с одинаковыми, тщательно уложенными прическами. Все они держали инструменты и смотрели в объектив мрачно, будто готовые испепелить взглядом. И только Гэта-рок сиял широкой улыбкой, явно стараясь понравиться случайному зрителю. Фотография будто сразу говорила, что лишь он один пытается казаться доброжелательным.
Но, пожалуй, человек устроен так, что, каким бы милым он ни выглядел, истинное «я» все равно рвется наружу. Наверняка и он уставал от вечной необходимости быть учтивым и внимательным. Случалось, он пил, и фигура его посылала противоречивые сигналы: лицо улыбалось и говорило «да, заговори со мной», но сгорбленная спина и сутулые плечи явно кричали, что лучше к нему не приближаться.
Гэта-рок частенько курил какую-то непонятную смесь, похожую на табак. Это было не то, о чем обычно думают в таких случаях. У него имелись приспособления для самокруток, и он умудрялся скрутить и выкурить что угодно: смесь из окурков, подобранных на улице, черный или зеленый чай, белые волокна банановой кожуры, скорлупу арахиса, страницы из журналов с голыми фотографиями красоток. Он поджигал эту дрянь, делал жадную затяжку и тут же заходился в сильном лающем кашле.
Кстати, Юмэ, которая однажды видела живое выступление группы Гэта-рока, сказала про него так:
— Он ведь курит какую-то ерунду. Поэтому в самый разгар выступления у него перехватило дыхание, и он стал похож на задыхающуюся рыбку гуппи!
Юмэ и завсегдатаи «Каринки» называли любящего наряжаться папу господином Гранатом. Когда я впервые увидел, как он вошел, распахнув стеклянную дверь, мне показалось, что я сразу понял причину этого прозвища.
Говорили, что ему около шестидесяти лет, но на голове у него красовалось блондинистое каре, а лицо скрывал густой слой грима, такой плотный, что казалось: стоит коснуться — и «маска» сойдет целиком. Яркий пиджак из сияющей красной ткани бросался в глаза, нарочито контрастируя с остальным обликом;
