законам. И потому не можете определять эпоху.
Большинство клиентов лишь морщились и не обращали на него внимания, да и я не злился. Потому что в его словах была своя логика. Но всегда найдутся клиенты не в настроении, и иногда раздавалось ругательство: «Заткнись, надоел!» Тогда Режиссер, не отличавшийся трезвым поведением, парировал:
— Это ты заткнись, неуч!
В такие моменты пронзительный свист раздавался от уличного артиста Ра-сана, которому было лет пятьдесят. Он приходил в бар после работы в своем пестром костюме, был молчалив, говорил мало, но в его черной сумке лежали духовые инструменты вроде трубы и свистка, которые он извлекал по тому или иному случаю.
Когда выигрывала его любимая бейсбольная команда, или все смеялись над чьей-то шуткой, или у него просто было хорошее настроение, обычно раздавался свисток. Когда нужно было разрядить накаляющуюся атмосферу ссоры, или его любимая команда проигрывала, или кто-то тихонько плакал — тоже звучал свисток. Трубу же он доставал, когда узнавал, что у кого-то из присутствующих день рождения, или кто-то угадывал в игре «Угадай кота». Звуки медного духового инструмента оглушительно взрывались в маленьком баре.
Большинство клиентов платили Юмэ «вступительный взнос» за почти всегда проигранную игру. Однако не было таких, кто, промахнувшись два-три раза подряд, платил бы за каждую попытку. Это было что-то вроде входного билета. Сложилась негласная традиция: в знак уважения к Юмэ, которая рисовала программу заездов — схему кошачьего семейства, — угощать ее какой-нибудь выпивкой или едой. Поэтому после десяти вечера, когда Юмэ уходила и владелец Исао-сан занимал кухню, желающих играть в «Угадай кота» становилось гораздо меньше, не звучало предложений «выпей чего-нибудь».
В качестве «взноса» Юмэ обычно выбирала пару бокалов лимонного сауэра, а еще жареный перец шишито[45] или жареный рисовый шарик онигири. Казалось бы, она работала без перерыва с подготовки перед открытием и до десяти вечера и могла есть что угодно из рациона для персонала, но, по-моему, она пила и ела только тогда, когда клиенты предлагали ей в качестве оплаты «выбери что хочешь».
Работая на кухне, Юмэ в целом была безэмоциональна. Случаи, когда на ее лице появлялась слабая улыбка, можно было пересчитать по пальцам: когда Ра-сан входил со свистком, когда господин Гранат покачивал бедрами или когда она встречалась взглядом со мной, открывшим стеклянную дверь. Но случай «выбирай что хочешь» был другим. Ее улыбка была не слабой, а всегда отчетливой. В такие моменты глаза Юмэ, возможно, сияли даже ярче, чем глаза Мамэтаро, заглядывающего в бар поверх забора.
На самом деле я ни разу не видел, какое выражение лица было у Юмэ, когда, садясь за еду, она поворачивалась ко всем спиной. Она наклонялась к тарелке и ела, как бы прикрываясь рукой. В ее манерах было что-то ненормальное. Словно она боялась, что у нее отнимут еду. Возникало чувство, будто видишь что-то, что видеть не должен. Поэтому я отводил взгляд, старался не смотреть.
И так делал не только я. Даже Гэта-рок и господин Гранат не заговаривали с ней, пока она сидела спиной, и, казалось, специально не смотрели в сторону кухни. Никто ничего не говорил, но все испытывали схожее чувство и желание проявить тактичность.
Если говорить прямо, часто казалось, что именно Юмэ, каждую ночь усердно работающая с клиентами, выбившимися из колеи обычной жизни, и была самой «сбившейся с пути». В ней было что-то неясное, непонятное: она не смеялась там, где обычно смеялись, реагировала громкими возгласами на совсем неожиданные вещи или мрачно замыкалась в себе. Если подумать, то, как она прятала еду, и то, что она ничего не рассказывала о кошках, было весьма странно. Но меня эти ее особенности если и удивляли, то никогда не вызывали отвращения. Скорее я начал испытывать затруднения как раз потому, что зарождающееся во мне чувство было противоположным отвращению.
Глава 4
Мой наставник, Нагасава-сан, переводил мне каждый месяц соответствующее вознаграждение. У меня даже появилась возможность немного откладывать, а телефон, электричество и газ в квартире перестали быть чем-то вроде удивительного сюрприза раз в несколько месяцев. По утрам после попоек я больше не вздыхал, заглядывая в кошелек.
Но это также означало, что я мог существовать лишь как один из членов группы Нагасавы. Мы с господином Мори и остальными сотрудниками крутились как белки в колесе, поддерживая звезду мира телевизионных сценаристов — Нагасаву-сана. И это распространялось не только на рабочие проекты, но и на всю его жизнь в целом.
Часто нам звонила его супруга. «Говорят, сегодня он снова будет на вашем попечении», — произносила она пугающие слова. Я мгновенно оценивал обстановку и каждый раз находил оправдание: «Верно. Похоже, сегодня у нас совещание с возлияниями…» Вот только чем и когда занимался Нагасава-сан на самом деле? В голове мелькали образы нескольких женщин, включая одну известную личность, хотя конкретных деталей его похождений я не знал. Однако, раз уж его жена звонила именно мне, значит, Нагасава-сан, несомненно, доверял мне и пользовался этим.
Что ж, как ученик, я обязан был играть свою роль до конца. Лишь однажды, когда она попросила: «Позовите, пожалуйста, мужа к телефону», меня прошиб холодный пот, а по телу пробежали мурашки. «Он задремал. Если сейчас его разбужу, он мне врежет», — соврал я с невозмутимым видом и сумел выкрутиться.
Вообще, когда Нагасава-сан достигал определенной степени опьянения, у него появлялась странная привычка: он начинал «врезать». Иной раз это был удар, исполненный едва ли не отеческой любви, другой раз — легкая, шутливая затрещина. Но стоило его внутренней плотине прорваться, как болезненная одержимость Нагасавы вырывалась наружу. Вот тогда нужно было быть настороже.
В ту ночь, когда Нагасава-сан впервые посетил «Каринку», он тоже меня стукнул. Это было в конце ноября, когда подул колючий зимний ветер. В тот день я впервые показал Нагасаве-сану схему кошачьего семейства. За окном, как обычно, появилось несколько котов, и он каждый раз радостно восклицал:
— Обожаю кошек!
Тогда я и предложил ему сыграть в «Угадай кота». В баре в тот вечер не было ни Гнезда, ни Гэта-рока, ни господина Граната с Наташей. И пускай для завсегдатаев я был еще совсем новичком, с видом заправского сторожила я объяснил Нагасаве правила этой незатейливой игры. Затем, когда он узнал о самой схеме и о том, что ее автор сейчас стоит у жаровни, Нагасава, как я и ожидал, воскликнул:
— Я потрясен! Понимаешь?
Эти слова, вероятно, были искренними. Нагасава-сан даже специально поднялся и, аплодируя, воскликнул:
— Ты великолепна! Даже нет, наверное, ты просто гений!
Юмэ, кажется, была тоже не прочь услышать такое и, ответив редкой
