кашей и мокрым деревом. Целительница Зоська стояла у очага, помешивая отвар, и не обернулась, хотя слышала мои шаги еще от двери.
— Где Ленка-подкидыш? — спросила я.
— У ларя с крупами, — Целительница кивнула на угол. — Пересчитывает мешки. Я ей сказала считать вслух, чтобы никто не заявил потом, что половина растворилась.
Я села на лавку, положила рядом книгу, открыла чистую страницу и прижала ее медным прессом. Руки у меня были ледяные, и я согревала их о металл, чтобы перестать дрожать. Ленка подошла с грязной тетрадкой, перепачканными пальцами и серьезным лицом взрослой дурочки, которая делает вид, что ей поручили дело.
— Хозяйка, — сказала она, — в ларе четырнадцать мешков. По списку должно быть шестнадцать. Двух нет.
Я записала. Шестнадцать минус два — четырнадцать. Два мешка крупы, господин казначей уже считает чужую кашу. Я подняла глаза на Целительницу.
— Кто выносил ключ от ларя?
— Ирма, — Целительница наконец обернулась. — Он у Ирмы. Ирма выдавала по моей записке. У меня запись есть.
— Хорошо. Пусть Ирма принесет ключ и запись. И позови кашевара, — я посмотрела на дверь и добавила тише, — и скажи Гонцу Дарену, чтобы он нашел Радана. Сюда, на кухню. Не в зал.
Целительница ничего не спросила. Она сняла фартук, повесила его на гвоздь и вышла, и я слышала, как за дверью она говорит что-то ворчливое, но разборчивое, по кухонному.
Я открыла другой ларь, тот, где хранится солонина. Вчера там было восемь окороков, сегодня — семь. Я пересчитала дважды, потом велела Ленке снять шапку, залезть на полку и посмотреть в дальний угол.
— Семь, — сказала Ленка сверху. — Но под третьим лежит обрывок печати. Я не трогала.
Я забрала обрывок. Это была не печать палаты, это была чья-то личная метка оружейника, вырезанная на куске сургуча. Я завернула его в чистую тряпицу, положила в книгу между страницами и записала: «Солонина, окорок №3 из ларя, обрывок метки неустановленного мастера, изъят из-под продукта». Пусть кто хочет, пусть доказывает, что это случайность.
Радан вошел без стука, переодетый в сухое, и молча встал у стены, где было тепло от очага. Я заметила, что он держит правую руку в кармане, и это значило, что холод в пальцах не прошел.
— Садись, — сказала я и вернулась к записи.
— Что случилось? — спросил он тихо.
Я протянула ему обрывок сургуча. Он повертел его длинными пальцами, не касаясь моей руки, понюхал, потом посмотрел на меня с тем выражением, от которого у меня внутри всегда натягивалась струна, которую я не просила натягивать.
— Не наш, — сказал он.
— Я знаю, — ответила я. — Это с чужого обоза.
В кухню вошел кашевар, мокрый после дождя, на ходу вытирая руки о передник. Он поклонился Радану коротко, мне — ниже, потому что я для него по-прежнему оставалась хозяйкой, пока палата не сказала обратное. Я вывела его к ларю, велела открыть, и он, крякнув, полез внутрь, а потом вылез с тем же лицом, которое я знала по трем годам осады: лицом человека, который увидел, что его обокрали ровно настолько, чтобы он мог это доказать.
— Хозяйка, — сказал он, — я выдавал солонину по именам. У меня запись. Получали Бронислав, Торбин, Дарен, Зоська, Ленка — по указке. Окороков было восемь. Сегодня я пришел — семь. Ночью никто из гарнизона к кухне не ходил, я проверял.
— Кто мог войти? — спросила я.
— Только тот, у кого есть ключ от кухни или от ларя, — он посмотрел на мою руку, где раньше висел ключ. — Или тот, кому дали второй ключ сегодня.
Я почувствовала, как у меня на затылке волосы встают дыбом. Сегодня. Радан не двинулся, но я услышала, как в его кармане чуть скрипнула перчатка, и я знала, что он понял. Мой муж получил печать и ключ от нижней казни сегодня днем, а уже к ночи в ларе стало на один окорок меньше, а под него подложили чужую метку. Либо мой муж открыл чужой обоз моим ключом, либо кто-то в замке действует от его имени, и в обоих случаях это уже не сплетня, а улика.
Я дописала страницу, поставила точку, обвела три раза, как обещала себе утром, и закрыла книгу.
— Кашевар, — сказала я, — с этой минуты ключ от ларя только у тебя и у Ирмы. Никому. Ни по какой записке, кроме моей. Если спросит муж — скажешь, что ключ я забрала под расписку и передала в хозяйственную комнату. Если начнут давить — пошлешь ко мне.
Кашевар молча кивнул. Ленка с верхней полки спросила сверху:
— Хозяйка, а теперь можно спуститься?
— Можно. Иди к Зоське. Неси сюда бинты, и пусть Радан тебе поможет. Я знаю, что у него руки сегодня холодные. У меня тоже. Поможете друг другу.
Ленка спрыгнула, шмыгнула носом, посмотрела на Радана с детским любопытством, от которого у меня сжалось горло, потому что его она тоже видела насквозь. Я осталась у ларя одна. В тишине было слышно, как за стеной, в зале, мой муж говорит тост за собственное возвращение, и кто-то из его людей смеется слишком громко, а мой гарнизон молчит.
Я открыла книгу снова, перечитала свою запись про окорок и обрывок метки, и у меня внутри стало очень тихо и очень ясно: я еще не знаю, чья рука забрала мясо из моего ларя, но я уже знаю, что без письменного отказа мужа зимой будет голодно, и что единственный человек в этом доме, который сегодня не притворяется, что все хорошо, — это девочка на табурете, которая считает мешки вслух.
Я взяла свечу, зажгла, поставила на стол и начала писать новую страницу: «Реестр недостач по замку Лорен за сутки после возвращения хозяина».
Зоська вошла раньше, чем я успела обмакнуть перо. Она несла таз с теплой водой, чистые бинты и ту самую мазь, от которой по кухне расползался запах можжевельника и топленого жира, и я сразу поняла: кто-то уже успел ей рассказать, зачем я звала Радана на кухню, а она не из тех, кого можно обмануть тишиной.
— Хозяйка, — она поставила таз на лавку рядом со мной, — бинты подавать тебе или ему?
— Радану, — сказала я. — У него правая рука не гнется нормально после вчерашнего разговора
