что я устала считать себя одной, — ответила я и не узнала своего голоса. — И затем, что у меня больше нет мужа, который бы это заметил.
Я убрала руки из теста, обтерла их о фартук и пошла к выходу. У двери я остановилась.
— Через полчаса, — бросила я через плечо. — Нижняя зала. Если опоздаешь, я съем твою порцию.
Он не ответил. Только кивнул, и я услышала, как его ладонь все еще лежит на теплом тесте, вмятая в муку, словно он не решался ее убрать.
Я считала удары сердца у виска, пока шла по коридору. Десять. Двенадцать. На пятнадцатом я остановилась у хозяйственной комнаты и толкнула дверь плечом. Замок на ней уже был сменен — ключница успела. Спасибо Ирме, у которой руки быстрее, чем у меня мысли.
Внутри пахло сушеной мятой и хозяйственным мылом. На столе лежала раскрытая книга домового учета, та самая, в переплет которой я вшила копию закладной. Я села, раскрыла чистую страницу и обмакнула перо.
«Кухня. Ужин. Нижняя зала. Свидетели: ключница, кашевар, генерал Крей, подкидыш Ленка». Я писала медленно, выводя каждую букву. Это был не отчет. Это был протокол.
За стеной послышались шаги — тяжелые, неровные. Радан. Он не стал заходить. Топтался в коридоре, как солдат на плацу, которому не отдали приказ. Я слышала, как он переступил с ноги на ногу, и это было почти смешно. Почти.
— Войди, — сказала я, не поднимая головы. — Закрой дверь.
Он вошел. Закрыл. Воздух снова стал плотным, но теперь к нему примешивался запах холодного камня — он долго стоял у стены. Я кивнула на стул напротив. Он сел, и стул жалобно скрипнул под его весом.
— Муж сейчас войдет в залу, — сказала я, не отрывая глаз от книги. — Он увидит тесто, которое мы месили. Он увидит нас вместе. Он сделает выводы.
— Марьяна.
— Это не сплетня. Это порядок. Я не дам ему думать, что я ждала его у порога. Я дам ему увидеть, что я жила без него, — перо царапнуло бумагу, — и что я не собираюсь делать вид, будто рада.
Радан молчал. Я подняла голову. Его ладонь лежала на столешнице, и я видела, как побелели костяшки. Он держал себя так, словно боялся дотронуться до чего-то важного.
— Генерал, — сказала я тише. — Ты потеряешь еще силы, если будешь молчать ради меня. Я знаю правило.
Он дернул подбородком.
— Тогда я не буду молчать. Я скажу ему правду при всех. Что ты три года держала его замок. Что ты спасла его людей. Что его купчая на луг — не твоя вина, а его долг.
Я стиснула перо.
— Нет. Правда при всех — это его позор. А мне нужен его кошелек, не его стыд. Я хочу, чтобы он сам подписал отказ от довольствия гарнизона. Тихо. На бумаге.
Радан смотрел на меня так, словно впервые видел. Я не выдержала его взгляда и опустила глаза.
— Ты хитрая, — сказал он почти без голоса.
— Я устала. Это разные вещи.
За дверью послышались шаги Ирмы — легкие, частые. Она не постучала. Она знала, что я не люблю стук, когда пишу.
— Марьяна, — сказала она из-за двери. — Лорд Лорен в зале. С ним поверенный. И Лара Вельская. Она приехала час назад. Ее не ждали.
Я медленно положила перо.
— Что она делает?
— Сидит на хозяйском месте. На твоем месте. И улыбается.
У меня свело челюсть. Лара. Сводная сестра мужа, которая приехала «помочь» с приемом. Которая три года не прислала ни одного письма. Которая сейчас сидит в моем кресле и улыбается.
Я встала. Радан встал тоже, и между нами снова стало тесно, как перед прорывом.
— Пошли, — сказала я. — Ужин подан. И у меня для нее найдется ложка.
Я вышла в коридор и на ходу одернула фартук. На груди гул амулета стал ровным, деловым, как у гонца перед дорогой. Это значило: ложь уже в зале. И я знала, чья.
Я вышла в коридор и прислонилась к стене. Амулет жег кожу сквозь рубашку. Я положила на него ладонь и почувствовала, как камень пульсирует в такт моему сердцу, и в этом пульсе было что-то похожее на отчаяние, и на злость, и на ту самую нежность, которую я запрещала себе еще три года назад.
Я не пойду в залу одна. Я войду туда, когда он будет рядом, и пусть весь двор видит: его ладонь помнит мою. И пусть Лорен смотрит, как мы месим его хлеб.
— Ирма, — крикнула я, не оборачиваясь. — Неси тесто в залу. И скажи мужу, что ужин подан.
Глава 3 Печать на ладони
Глава 3 Печать на ладони
Я вела пальцем по строчке и чувствовала, как чернила липнут к подушечке. Хозяйственная книга лежала на столе, раскрытая на странице долга: три года осады, четыреста два мешка зерна, восемьдесят три бочки солонины, сорок девять лошадей, которых мы кормили по очереди, как собственных детей. Цифры я знала наизусть, но сегодня мне нужны были не цифры, а подпись под ними. Книга лежала в хозяйственной комнате ключницы, рядом с моей чашкой остывшего отвара, и пахла старой кожей, сухим воском и тем особенным запахом сырой шерсти, который оставался у меня на пальцах после того, как я собственноручно пересчитывала мешки на заднем дворе.
Ирма Тихо стояла у двери, сложив руки на переднике. Она молчала уже третью минуту, что для нее было почти криком. Я подняла голову, и она заговорила тихо, как считала:
— Гонец Дарен привез. Генерал Радан Крей просит принять его в хозяйственной, прежде чем совет сядет.
Я закрыла книгу, но не убрала палец из-за корешка.
— Пусть войдет.
Ирма кивнула и отступила в коридор. Я слышала, как она тихо сказала что-то гонцу, потом тяжелые шаги по каменному полу, и запахло холодным железом, дымом и чужим конем. Радан вошел, не снимая перчаток, остановился у порога и коротко кивнул. Его сапог был в грязи, плащ — в мокром снегу, и я впервые за долгое время увидела его таким: не генеральским знаменем, а просто усталым человеком, который проехал тридцать верст до рассвета.
— Марьяна, — сказал он, и имя в его голосе звучало ровно, без звания, без просьбы, — твой муж
