вещи мои, любимые.
Санаторий "Ларец" принадлежал отцу Скользкого. Когда он встал на ноги (после падения в горах), ему было жалко выбрасывать уникальное оборудование. Он решил сделать медицинское учреждение по реабилитации и восстановлению спортсменов и просто людей, получивших серьёзные травмы опорно-двигательной системы. В здании бывшего советского санатория он установил привезённое из дома оборудование, потом (после поездки в Китай) санаторий начал обживаться специалистами узкого профиля. Ларион Леонидович собирал людей, знающих, как правильно помочь восстановиться для полноценной жизни человеку, после серьёзных травм позвоночника. Санаторий быстро обрастал персоналом. Здесь все врачи были главными, невзирая на ранги, дипломы. Управлять санаторием дядя Ларион поставил бывшего завхоза, так как считал, что хозяйственник гораздо эффективнее в управлении делами, чем самый хороший доктор. В связи с узкой спецификой заведения, оно было популярно в среде спортсменов, цирковых артистов, силовиков, каскадёров.
Во время первой недели моего нахождения в санатории дни летели быстро, а вечера тянулись бесконечно. Одно радовало, библиотеку при санатории собрали хорошую. Половину библиотеке составляли научные труды по медицине и строению физического тела (начиная с Древней Греции). Часть кресел в читальном зале имели специальную конструкцию для читателей, проходящих реабилитацию опорно-двигательного аппарата. В одном из таких кресел меня и застала Олеся.
Олеся год назад окончила цирковое училище. Во время отработки нового номера воздушной гимнастки она сорвалась с трапеции и повредила спину. Девушка была весёлой и общительной, не считала страшным получить перелом другой. Она, смеясь, рассказывала о своей первой проблеме со спиной, когда во время тренировки на последних курсах училища, у её трапеции лопнул трос, и она повредила спину.
— Представь, висишь на трапеции, начинаешь выполнять упражнение, а тут бац, что-то над твоим ухом громко рвётся. А тебя всю скрючило, разогнуться не можешь, пищишь, сопли, слёзы и, наконец, тебя, в окончании этой сопливо-слюнявые вечности, опускают на арену. Скорая, врачи, шум, гам, белые халаты, запах больницы. Большой дядя в белой шапочке говорит, что не ту ты выбрала профессию девочка, пора выбирать что-то попроще. Мой папа спорить не стал, привёз какого-то китайца, он меня посмотрел, поцокал. Так я оказалась в этом санатории впервые. Здесь много таких же, как я, фанатов естественного движения членами своего тела, не желающих проводить всю жизнь на пятой точке, толкая колёса руками.
— А сейчас ты проходишь новый курс лечения. Из-за корявости рук старого китайца? Или решила отдохнуть? — Пытаюсь шутить я.
— Нет. Это я отрабатывала новый номер, да просчиталась. Корявость рук и неудачное падение. Опять смещение позвонков, опять страшный вердикт докторов.
— Родители как к твоим травмам относятся?
— Папа Толя считает, что цирковой артист без сломанных костей — это нонсенс. Через пот и кровь, боль, переломы приходит понимание твоего места на арене. Если устал, боишься, то или уходишь в обслугу, или покидаешь цирк.
За время, что мы вместе проходили реабилитацию с Олесей, я успел привязаться к этой девушке с её непростой судьбой. Она была из детдома при живых родителях (отец в тюрьме, а мать — алкоголичка). В пятилетнем возрасте их детский дом вывезли в цирк. Олеся с успехом затерялась в здании старого цирка, где в примерочной девочку нашли её будущие родители.
Её стремление к цели — стать артисткой цирка, заставляло меня восхищаться ею, пугало и подстёгивало. Так, она предложила проводить оздоровительные занятия вместе, врачи согласились. Я, мягко говоря, был шокирован её упорством, через какую боль и страдания нужно было проходить молодой, хрупкой девушке каждый день, чтобы в назначенный день вновь вернуться к репетициям собственного номера. По моему мнению, никакие деньги не стоят потраченных Олесей пота, крови и сил. Я не готов был так выкладываться, но приходилось не отставать от Олеси, чтобы не упасть в её глазах (и своих собственных).
— Прости, — сказала Олеся, подсаживаясь за мой стол на ужине, — я загнала тебя в рамки своих требований. Я этого не хотела, но мне было интересно посмотреть, насколько тебя хватит.
— Были какие-то сомнения? — Чуть более энергично ответил я, стараясь скрыть свою усталость и раздражение на себя, так как понимал, что Олеся в чём-то сильнее меня. — Да такой темп был для меня сложен, но сейчас открылось второе дыхание. — Я говорил красивые слова, а сам мечтал скорее добраться до постели.
— С тобой все носятся, как с писаной торбой. Тебя привёз сам хозяин санатория (лично с ним я не знакома), врачи на цыпочках ходят возле твоей палаты. Вот я и решила проверить, что ты за фрукт. — Олеся сняла со своего подноса яблоко и поставила возле моей тарелки. — В знак примирения. Я не помню себя ни принцессой, ни маминой, ни папиной дочкой. Я помню себя в детдоме, потом большая цирковая семья.
— Ты всегда была частью чего-то большого?
— Да. И мне хотелось выделиться по правилам большой семьи, заслужить чьё-то внимание. Поэтому, наверное, я так горю желанием выступит со своим номером, уехать на гастроли, заработать кусок хлеба (как говорит папа Толя).
— А ты как отдыхаешь?
— Ну, в цирке, если у тебя есть свободное время, и уроки (обязанности перед обществом) выполнены, то я бежала смотреть, как репетируют другие, помогала им, представляя себя на их месте, что у меня получится, а чего я не умею.
— Хочу предложить тебе, на выходные, съездит со мной, отдохнуть от «запаха» врачей.
— Не знаю. — Олеся замялась, покраснела. — Мне кроме восстановления после травмы ещё нужно растягиваться и тренировать свой номер.
Я не понял смущения, выступившего на лице Олеси розовым рассветом. Подумал, что я выразился как-то не так и, возможно, был неправильно понят.
— Там сад ухоженный, бассейн, дом почти пустой. Мы мешать никому не будем. — Тут мои слова навели меня на мысль об уединении, от которой я покраснел, засмущался. — Но мы там будем не одни. Там управляющий дядя Паша, первый инструктор дяди Лариона по альпинизму. Ему помогают: старшая дочь Аня и её сын Егор (их я вспомнил по обрывочным всплескам в моей памяти о семнадцатилетние Скользкого, проведённого на вилле Ползуновых).
— Можно девушке подумать? — Усмехнувшись, сказала Олеся, разглядывая мой уже не юношеский румянец. — За завтраком я скажу, готова ли я, заменить свои тренировки на внезапные планы юного «ловеласа».
— Как скажете, госпожа. — Я склонил голову, изображая смирение слуги, скрывая своим жестом ещё больше зардевшееся лицо. — Смиренно буду ждать под вашим балконом и обещаю воздержаться от серенад, но только на одну ночь.
— Так это был ты, каждую ночь? А я думала, у старого пса хвост ломит. Ну, раз ты идёшь на такие жертвы,
