Нашу идею создать катализатор, который позволит увеличить выработку каучука, приняли на ура. Вернувшись, Баталин сказал:
— Готовься ехать в Тольятти. Начальники цеха и центральной заводской лаборатории (ЦЗЛ) хотят обсудить с тобой возможности получения катализатора в заводских условиях. Пиши пропись приготовления — и вперед!
Какой прекрасной музыкой звучали эти слова в ушах двадцатичетырехлетнего пацана, донашивающего университетские штаны! Начальник цеха и начальник ЦЗЛ ждали меня! Гордости моей не было предела!
Началась интенсивная работа по подготовке к внедрению катализатора. Надо было составить пропись его приготовления, а затем выпустить регламент[9], описывающий технологию процесса. Трудность заключалась в том, что и Баталин, и я были выпускниками университета, где инженерные предметы не преподавали. Для нас обоих эти вещи оказались в новинку. Но ничего: глаза боятся, руки делают. И работа пошла, причем достаточно быстро. По институтским меркам того времени на выпуск прописи и регламента отводилось два года. Мы разработали оба документа меньше чем за год. Я считаю, что одной из главных причин эффективной работы моей группы были прекрасные отношения с Баталиным — как личные, так и производственные. Обычно почти каждый вечер после работы я ездил в библиотеку, и, если находил какую-нибудь статью или патент по интересующей нас тематике, для меня это было счастьем. Ведь на следующий день я мог поехать к шефу, чтобы обсудить то, что удалось накопать, и подумать, как приспособить новые знания к нашей работе.
В ходе создания нормативной технической документации для внедрения нашего катализатора мне стали приходить в голову мысли о том, насколько лабораторный процесс может быть воспроизведен в промышленных условиях. Сложнейшая наука, скажу я вам, и ее нигде не преподают. Я начал задумываться: а можно ли в производственных условиях за три-четыре часа, как это происходит в лаборатории, синтезировать катализатор? Хотя все опыты удавались, какое-то чувство на уровне подсознания заставило меня увеличить продолжительность эксперимента в полтора раза. И вдруг оказалось, что при увеличении времени получения катализатора он представляет собой не прочные «червяки»[10], а пыль. Все. Конец. Процесса нет.
Согласно институтским, министерским и райкомовским планам и соцобязательствам, внедрение нашего детища было намечено на ноябрь-декабрь 1972 года. Но теперь выяснилось, что никакого внедрения быть не может. Впереди бесчестье и позор, а их виновник — я.
И я отменил группе и, естественно, себе даже намеки на выходные. Каждые сутки мы работали с девяти утра и до девяти вечера — и ни-че-го. Удача покинула нас. Я снова стал часто вспоминать Феликса из знакового кинофильма и его слова («Школа с золотой медалью, университет с отличием, аспирантура, а дальше ни-че-го»). И конечно, в ушах регулярно звучали слова Немцова в первый день моей работы («Максимум, что вы получите, — диссертацию для этого мальчика»).
Самое худшее, я не мог понять, почему катализатор теряет прочность, и отсутствовал даже намек на то, как нормализовать процесс. И тут подошло время давно запланированных двух недель моего отпуска еще за прошлый год. Я, естественно, хотел от него отказаться. И от путевки в дом отдыха — тоже. Но шеф, видя мой измученный вид, сказал:
— Поезжай, тебе надо дней на десять забыть о существовании фосфатов кальция. Нет их в природе. Лучше не вылезай с танцплощадки и думай о девицах, а по утрам плавай в свое удовольствие в Оредеже. Приедешь и все сделаешь.
На мои попытки возразить шеф жестко, но вполне определенно, с использованием ненормативной лексики, которой он, бывший детдомовец, был большой любитель, послал меня сначала по известному в России адресу, а затем в поселок Сиверское под Ленинградом.
В сложившихся обстоятельствах шеф поступил не только по-человечески, но и рационально: я выглядел как загнанная лошадь, а уставший человек вряд ли способен придумать что-то дельное. К величайшему сожалению, в дальнейшем, с повышением научного статуса, человеческое отношение к сотрудникам у моего шефа стало проявляться все реже.
Помню, как в начале 1980 года, перед пуском процесса переработки отходов на КЗСК, Баталин пытался отозвать меня из отпуска, хотя конкретная дата еще была неизвестна. Я не в обиде на шефа, как не был и тогда, — он сильно нервничал перед ответственным внедрением. Однако необходимости прерывать мой отпуск не было никакой. Просто в семьдесят втором он думал как о моем состоянии, так и о производственной необходимости, а в восьмидесятом его мысли были заняты только работой.
Я часто размышляю о том, почему человек, взойдя по карьерной лестнице, в девяноста пяти процентах случаев забывает, что его подчиненные так же дороги своим родителям, как дети начальника — своему отцу; что сотрудники состоят из тех же костей, тканей и нервов, что и руководитель. У меня нет вразумительного ответа на этот вопрос. Поэтому я призываю руководителей видеть в своих подчиненных не только сотрудников, но и людей, которым иногда требуется и помощь, и поддержка. При этом не надо рассчитывать на какую-то особенную благодарность за это.
Прошло два-три дня. Лежа на пляже у речки Оредеж с моим университетским другом, тоже сотрудником ВНИИНефтехима, в компании двух очаровательных ундин, я лениво думал: почему питейно-закусочные забегаловки поблизости от домов отдыха и санаториев почти всегда называются «Ветерок», «Уголек», «Солнышко»?
Девушки приглашали нас к себе на ужин, и мы оживленно обсуждали, хватит ли имеющихся трех бутылок портвейна для намеченного вечера сиверского танго или надо сбегать на вокзал и подкупить горючего. Как вдруг…
Помните старый двухсерийный фильм «Два капитана» по роману Вениамина Каверина? Главный герой, Саня Григорьев, загорает на берегу реки, и к нему подъезжает мотоциклист с известием о начале войны. И на воде якобы появляются горящие цифры «1941». В моем случае на воде появилась химическая реакция, которую я недавно увидел в одной статье. Глядя на эту реакцию, можно было мгновенно сообразить, почему появляется непрочный катализатор, а главное — стало абсолютно ясно, как сделать катализатор прочным. Это было так просто, даже элементарно, что я захохотал. Весь послеобеденный пляж с недоумением уставился на громко смеющегося мужика, но мне было на это плевать.
Я понял: надо срочно ехать в Ленинград, чтобы проверить идею на практике. Впрочем, в успехе я не сомневался.
— Ребята, — обратился я к другу и девушкам, — извините меня, но мне срочно нужно в Ленинград. — И добавил: — По работе.
— Ты что, озверел?! — хором спросили все трое.
Но я их уже не слышал, хотя прекрасно понимал, что испортил им запланированный вечер танго под прекрасный портвейн по три рубля двадцать копеек. Однако мне было все равно. Тогда я опьянел
