В палатке Омар нашел свечу и напряженно всматривался в ее пламя до тех пор, пока девушка-руми, уснувшая среди набросанной в углу одежды, не встала и не наполнила ему кубок вином из кувшина.
Омар поднял было руку, чтобы разбить кубок о землю. Но тут он вспомнил, как Рахим предложил ему выпить вина той ночью, когда они разговаривали вдвоем в караван-сарае по дороге из Нишапура. Он взял кубок и выпил вина. Тепло разлилось по его озябшему телу. Девушка снова наполнила кубок, и Омар снова выпил. Он вздохнул и, ничком упав на подстилку, погрузился в бессильное оцепенение.
Пленница загасила свечу. Устроившись подле него, она наблюдала, как рассветные лучи освещают небо. Когда света стало достаточно, она нашла бронзовое зеркало и начала расчесывать волосы, задумчиво глядя на свое отражение. Уже не в первый раз у нее вот так внезапно менялся хозяин.
Далеко внизу в долине наконец-то установили шатер султана Алп Арслана.
Турецкие эмиры толпились у входа, по обе стороны ковра, и пытались разглядеть трех мужчин у начала ковра. Джафарак, как привилегированная персона, взгромоздился на сундук, откуда он мог видеть всех троих – Романа Диогена, императора католиков, и скромного маленького мусульманского раба, отыскавшего императора без сознания на поле боя и принесшего его к ногам Алп Арслана.
Сначала зрители наблюдали, как Романа Диогена, все еще закованного в латы, заставили встать на колени перед султаном. Алп Арслан поставил ногу на шею плененного императора, а затем поднял Романа Диогена и усадил на подушки по правую руку от себя.
Присутствующие напрягли слух и ждали первых слов, которые должны были быть произнесены между владыками Востока и Запада.
– Скажи мне, – небрежно начал Алп Арслан, – как поступил бы ты, окажись я плененным и брошенным к твоим ногам.
Выслушав переводчика, Роман Диоген поднял голову и на мгновение задумался.
– Я бы не стал с тобой церемониться и обошелся бы жестоко, – ответил он.
Улыбка осветила смуглое лицо султана.
– А какую кару, – настаивал он, – ты ожидаешь принять от моей руки?
Плененный император оглядел сосредоточенные лица своих врагов и задумался.
– Может быть, ты убьешь меня здесь, а может, закуешь в цепи и провезешь по всем своим владениям. Или примешь за меня выкуп.
Алп Арслан почувствовал в глубине души симпатию к этому христианскому монарху, которому нельзя было отказать в мужестве. Султана переполняло ликование от победы и от воспоминания о том, как он, Алп Арслан, попирал ногой шею римского самодержца.
– Знай же, – сказал султан, выдержав паузу, – что я решил уже твою участь.
Со своего места позади отца Сын Льва наклонился вперед, его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Он не забыл пророчество, предрекавшее победу мусульман и смерть обоих владык.
– За тебя, – продолжал Алп Арслан, – я возьму выкуп и обложу ежегодной данью твой народ, а тебя я отправлю назад в твою страну с почетным сопровождением.
Детеныш Бесстрашного Льва глубоко вдохнул и откинулся назад на свое место. Если бы Романа убили здесь кривой турецкой саблей палача, Детеныш Льва ожидал бы исполнения оставшейся части предсказания молодого школяра из Нишапура.
Омар не мог спать. И хотя измученное тело его требовало сна, душа лишилась покоя. Его не покидало лицо Рахима, улыбавшегося той странной улыбкой, и все время стояло перед его мысленным взором. Тот Рахим все еще был Рахимом; но после его убийства он уже стал вещью, подобно деревянному сундуку. Его подняли, положили на землю в палатке, потом унесли. Как ни пытался Омар, он не мог избавиться от наваждения. Ему снова и снова вспоминалось, как они несли Рахима и как они его тело слой за слоем оборачивали в белую ткань.
С тех пор как он мог себя помнить, они всегда были вместе и походили скорее на близнецов, нежели на обычных братьев. Омар с трудом отдавал распоряжения вместо Рахима. Рахим всегда заботился о запасах продовольствия, занимался слугами и лошадьми, и теперь, естественно, люди обращались за указаниями к Омару.
Пришло время отправляться в обратный путь в Нишапур. Только сельджукские турки оставались в этих горах; уже и арабы и другие нерегулярные части войска султана двигались маршем домой, нагруженные добычей и пленниками.
Ярмак и его товарищи разобрали палатку Омара и упаковали ее на первых лошадей. Омар обратил внимание на то, что у каждого воина появились еще большие тюки. Последние дни люди занимались сбором трофеев и продажей ненужных им вещей. Теперь они собирались в путь домой, груженные добытым новым богатством. Но сын Ибрагима вынес с поля боя только кинжал. Он не хотел ничего, что напомнило бы ему о сражении.
Ярмак оседлал черного боевого скакуна Рахима и тщательно упаковал доспехи своего погибшего господина и его оружие и привязал их позади седла. Омар смотрел на черную лошадь и чувствовал, как ему будет нестерпимо больно видеть этого коня рядом, но с пустым седлом. Но его следовало вернуть отцу Рахима.
– Господин, пускай девушка-руми едет на нем, – предложил Ярмак. – У нас ведь нет для нее носилок.
Пленницу тоже следовало брать с собой. Она принадлежала Рахиму, и ее могли продать на невольничьем рынке в Нишапуре. За молодую, с прекрасными шелковистыми волосами рабыню давали хорошую цену. Омар, изучая диалоги Платона в Академии, усвоил многие греческие слова, поэтому сумел узнать немного о жизни девушки.
Ее звали Зоя, других имен она не знала, ибо всю жизнь прожила в рабстве в Константинополе. На войну ее взял с собой офицер, уверенный, как и его император, в неминуемом поражении мусульман, которых без труда отгонят далеко на восток.
– Я поеду на скакуне, – сказал он. – А мою лошадь дай Зое, девушке-руми.
Хотя пленницу укутали в покрывало и она ехала позади Омара вместе с навьюченными животными, каждый, с кем они встречались на дороге, без труда определял в ней по одежде и светлым волосам пленницу-христианку, которую вез молодой хорасанский воин, одиноко ехавший рядом.
У Омара появились большие затруднения на первом же привале. Караван-сарай оказался настолько переполнен, что им досталось место около колодца, там, где уже расположился какой-то эмир с большой свитой. Слуги ничего не делали сами, во всем ожидая его указаний. Омару приходилось показывать им, где привязывать лошадей, и договариваться с людьми эмира о покупке ячменя и хлеба. Он не сетовал, поскольку это отвлекало его от мыслей. Но, когда все было сделано, воспоминания о Рахиме снова заполнили все его существование.
Он просидел на своей подстилке, пока огонь в костре под отверстием в палатке не погас и остались лишь тлеющие угольки. Он вспомнил про вино, которое принесло ему забытье на несколько часов в то первое утро без Рахима, но вино уже кончилось, остался только один кубок. Омар обследовал мешок, чтобы удостовериться в этом, и задержал серебряный сосуд в своей руке. Вот и Рахим, его брат, так же стремительно иссушил кубок жизни, и теперь он лежит в объятиях смерти.
Около него девушка зашевелилась под одеялом и вздохнула. Омар наклонился к ней и убрал волосы с лица. Глаза ее были темны и влажны от слез. Зоя плакала молча, грустя о своем.
– Что с тобой? – ласково спросил он.
Губы Зои раскрылись, и она улыбнулась. Очевидно, она не хотела, чтобы он видел ее слезы. Впервые он задумался, о чем могла думать эта девушка во время их долгого пути, угоняя ее куда-то далеко от родной земли. Раб мог чувствовать, как и султан, но ему не разрешалось жаловаться.
Он погладил волосы пленницы, запутавшиеся вокруг ее шеи, и его пальцы ощутили их мягкость. Зоя поглядела на него с любопытством. Она больше не плакала и немного подвинулась, уступая ему место рядом с собой. Жилка на ее шее пульсировала сильнее от его прикосновения.
Он обнял ее и натянул покрывало на них обоих. Он лежал, глядя на купол шатра, куда уходил жар от последних тлеющих угольков и медленно исчезал. Он не знал, сможет ли он теперь забыть о глине, ночном ветре и странной улыбке Рахима.
Девушка приподнялась, чтобы убрать тяжелые пряди волос с плеч, его губы легко коснулись ее шеи. Тепло ее тела, аромат ее волос успокаивали его, а затем она крепко обняла его. Тепло превратилось в жар, в котором сгорела его усталость. Упоительное возбуждение заполонило все его существо, возрастая с каждым движением девушки.
В объятиях Зои той ночью он забыл и смерть, и движущуюся глину. Он спал, дыша спокойно, забыв обо всем на свете.
Часть вторая
Глава 1
Дом Зерцала Премудрости на дороге в солончаки. Год спустя после победы султана Алп Арслана над христианамиУчителю Али исполнилось семьдесят три года. После Корана, который он знал наизусть, он жил только математикой. Все в его домашнем хозяйстве происходило с точностью водяных часов, установленных во внутреннем дворе над бассейном, в котором плавали рыбы.
