Развалины мечети султана Буркуа в Каире
В самом деле, размышлял я, простившись с художником и. оставив его за работой в окружении почтительной толпы, полагающей, что он занят каким-то магическим действом, почему я отказался от мысли понравиться женщинам? Да, они скрыты покрывалом, но я-то на виду! Моя светлая кожа может иметь в эторг стране своеобразное очарование. Во Франции я выглядел заурядным дамским угодником, но в Каире я приятный для женских глаз северянин. Мой европейский костюм, привлекающий своры собак, имеет то достоинство, что я по крайней мере буду замечен, а это уже немало.
И впрямь, когда я снова очутился на шумной улице, толпа в изумлении расступалась при виде франка, разгуливающего в арабской части города без провожатых. Я останавливался перед лавками и мастерскими, рассматривал все вокруг с видом беззаботного гуляки, вызывая в ответ лишь улыбки. Прохожие строили догадки: «Он потерял своего драгомана», «Наверное, у него нет денег на осла»… Все жалели чужеземца, заблудившегося в сутолоке базара, в лабиринте улиц. Я же остановился и стал наблюдать за работой трех кузнецов, которые сами, казалось, были выкованы из меди. Они пели арабскую песню и в такт мелодии ударяли по металлическим заготовкам, которые по очереди клал на наковальню мальчик-подмастерье. Я ужаснулся, представив себе, что если один из кузнецов нечаянно собьется с такта, то раздробит ребенку руку. За моей спиной задержались две женщины, потешаясь над моим любопытством. Я повернулся и по их черным хабарам из тафты и покрывалам из зеленого левантина заключил, что они не принадлежат к классу торговок апельсинами с улицы Муски. Я забежал вперед, но они опустили покрывала и исчезли. Я двинулся вслед за ними и скоро очутился на длинной, тянущейся через весь город улице, которую то и дело пересекали ломившиеся от снеди базары. Мы вступили под величественный свод из резных балок в старинном стиле, где лак и позолота высвечивали бесчисленные изгибы прелестных арабесок. Возможно, здесь находился бедестан черкесов, где произошла история, которую рассказал коптский купец кашгарскому султану. Я словно попал в мир «Тысячи и одной ночи»! Разве не похож я на одного из молодых купцов, который по просьбе двух дам стал развертывать перед ними рулоны дорогих тканей, точно так, как Бедреддин показывал их дочери эмира? Я бы сказал им, подобно юноше из Багдада: «Позвольте подарить вам эту материю, тканную золотыми цветами, а взамен увидеть ваши лица, и я сочту, что мне заплатили с лихвой». Но, увы, они отвергли шелка из Бейрута, златотканую парчу из Дамаска, шали из Бурсы, которые охотно расстилает перед дамами каждый торговец. Здесь не было ни одной лавки; все товары выставлены прямо на полках, уходящих под своды арок. Наверху красовалась вывеска: вязь букв в окружении золотого орнамента. Продавец сидел скрестив ноги на небольшом возвышении, покуривая длинную трубку или кальян, а женщины, заставив одного торговца показать весь свой товар, окидывали его презрительным взглядом и переходили к другому торговцу.
Мои прелестные насмешницы непременно желали купить ткани из Константинополя. Константинополь — законодатель мод для Каира. С воплем «Истамбулдан!» («Это из Стамбула!») им показали ужасный набивной муслин. Они принялись громко восхищаться. Женщины повсюду одинаковы!
Я подошел с видом знатока; приподнял краешек желтой ткани в разводах бордового цвета и вскричал: «Тайеб!» («Прекрасно!») Кажется, мое замечание пришлось по вкусу; они остановили свой выбор именно на этой ткани. Торговец отмерил материю пиком[12] и поручил мальчику-посыльному отнести рулон.
Египетские женщины
Мне вдруг показалось, что одна из молодых дам пристально посмотрела на меня, к тому же они явно не спешили, а когда оборачивались и видели, что я иду за ними, едва сдерживали смех, время от времени черная хабара приподнималась, позволяя рассмотреть белую маску — принадлежность к высшему классу; короче говоря, все эти едва заметные уловки, которые можно наблюдать у домино на маскараде в Опере, если оно пытается обольстить нас, говорили о том, что эти женщины не испытывают ко мне откровенной неприязни. Выходит, настало время обогнать их и идти к моему дому; но, увы, как его отыскать? В Каире нет табличек с названиями улиц, на домах нет номеров и каждый квартал, обнесенный стеной, сам по себе является сложнейшим лабиринтом. Из одиннадцати улиц десять заканчиваются тупиком. Терзаясь сомнениями, я по-прежнему не отставал от женщин. Мы вышли с многоголосого, разноцветного базара, где все так сверкает, что рябит в глазах, где роскошь товаров соседствует с величавой архитектурой и красотой главных мечетей, выкрашенных в поперечные желто-красные полосы, и углубились в сводчатые переходы, узкие, темные улочки с выступающими деревянными оконными решетками, как в средневековых городах Европы. Здесь очень прохладно и можно спрятаться от палящего египетского солнца. Это объясняет, каким образом большинству женщин удается сохранить матово-бледную кожу, ведь многие из них выезжают из города только для того, чтобы приятно провести время под сенью Шубры. Но почему меня заставляли совершать столько поворотов, по нескольку раз возвращаться на одно и то же место? От меня действительно пытались отделаться или же женщины шли за мной следом — правда, впереди меня — по пути, полному приключений? Мы свернули на какую-то улицу, где я уже проходил накануне. Я узнал ее по благоуханию, которое источал земляничник. Это столь любимое солнцем деревце простирает над стеной ветви, осыпанные пахучими желтыми цветами. Низкий, поставленный углом фонтан — благотворительное сооружение, предназначенное утолять жажду бездомных животных. Вот прекрасный с виду дом, украшенный лепниной по штукатурке; одна из дам вставляет в замочную скважину большой деревянный ключ, каким мне уже доводилось пользоваться. Не раздумывая, я бросаюсь вслед за ними в темный коридор и оказываюсь в просторном, тихом дворе, опоясанном галереями и украшенном затейливыми кружевами машрабий.
ОПАСНЫЙ ДОМ
Дамы исчезли на одной из темных лестниц; я решил было вернуться к воротам, но огромный, мускулистый невольник-абиссинец уже запирал их. Я попытался объяснить ему, что заблудился, считая, что это мой дом, но слова «стайеб» при всей его универсальности оказалось недостаточно, чтобы выразить все это. Между тем из дома донесся сильный шум, из конюшни появились удивленные саисы, на террасах второго этажа замелькали красные колпаки, и из главной галереи вышел весьма значительного вида турок.
