Как я до них добирался - это отдельная баллада. Ноги превратились в какое-то подобие резиновых шлангов, к шее, казалось, привязали двухпудовую гирю, пространство перед глазами вытягивалось в тёмную трубу, и сколько я ни ковылял до спасительной бузины, она упорно не хотела приближаться. Зато кожей спины ловил я на себе чей-то не по-хорошему заинтересованный взгляд.
А когда я всё же дополз, и извергнул внутреннее своё содержание, что-то вдруг случилось, вспыхнул внутри головы лиловый огонь, земля ударила меня по ногам, воздух всколыхнулся и всё вокруг завертелось, точно утекающая в тёмную воронку раковины вода. Последнее, что я запомнил - это как озабоченно матерясь, куда-то меня волокли. Кто, куда, зачем - какая разница, если так или иначе всех поглотит исполинский водоворот? Вот я уже у горловины, вот пискнула разодранная пополам секунда - и не стало ничего.
Глава 2. Если не мало.
Корзина то и дела стукалась о мою коленку, наверно, надо было её отодвинуть, но почему-то я боялся до неё дотронуться, и, скрючившись на заднем сиденьи, давил носом стекло. Там, за стеклом, возникали чёрные ободранные ёлки, тянули ко мне когтистые ветки-лапы, но побеждённые скоростью нашего "Гепарда", расплывались позади мутными облаками чтобы смениться другими, такими же опасными деревьями. Иногда между ёлок тускло блестели затянутые ряской болотца, вставали тёмной стеной высоченные заросли крапивы, мелькали поросшие мелким березняком просеки.
Солнца не было - тяжёлые, свинцовой масти облака затянули небо, и мне казалось, будто всё вокруг - и мы с нашим "Гепардом", и шоссе, и ощетинившийся лес - покрыто огромным стальным куполом, как в планетарии. И какая-то скрытая машина управляет им, крутится программа, и значит, ничего теперь не изменишь, всё будет так, как случалось уже сотни раз, и казалось бы, пора привыкнуть, но привыкнуть у меня не получалось, наоборот - с каждой минутой становилось ещё страшнее. Я понимал, что ждать осталось недолго, скоро оно ударит, но не знал, что именно. Нет, вру - на самом деле я знал, но знание это было столь невозможным, такая скрывалась в нём гадость, что я прятался от него, строил в мозгу баррикады из привычных слов и воспоминаний, хотя и чуял - все мои потуги бесполезны, то, что сейчас будет, не отодвинешь, это не корзина, что на каждом повороте лупит меня по коленке, прямо по заплате на стареньких джинсах, мама заставила их надеть, для сбора грибов самое оно, хотя я брыкался, они тесные и мышино-серые, уж лучше бы я в школьные брюки влез (форму отменили, и они оказались вроде как ненужные). Но маму разве переспоришь?
Мне ужасно хотелось вмешаться в их с отцом разговор, попросить... Я сам не знал о чём. Остановить машину? Повернуть назад? Да разве они меня послушают? С какой стати? Сам же рвался по грибы, скажут, сам просил, чтобы тебя разбудили в половину пятого, что за бзики? Если бы я мог им сказать, что случится... И то они не поверили бы. И мне ничего другого не оставалось, как молчать и глядеть в окошко, на неподвижные, в жёлтых подпалинах облака, наливающиеся непонятной силой, готовые обрушить на землю потоки рыжего, мохнатого пламени.
И вот это случилось. Со злым треском, как от раздираемой пополам рубашки, рассыпалось небо, ударило слепящим взрывом, мелькнули чёрные, извивающиеся корни поваленной сосны, горизонт вздыбился и спустя мгновенье с натужным всхлипом осел, огненная волна подхватила меня и швырнула навстречу пригнувшимся ёлкам, я протискивался между ними, размазывал по щекам едкие слёзы, и понимал, что не могу оглянуться.
Там, за моей спиной, на шоссе, буйствовал рыжий факел, там была мама, и я не мог не то чтобы броситься к ней, туда, в объятия гудящего пламени, но даже головы повернуть не удавалось. Точно гиблый какой-то ветер тащил меня вперёд, по лесу, сопротивляться ему было невозможно, оставалось лишь перебирать ногами да уворачиваться от готовых вцепиться в меня веток.
Потом я понял, что ветер - на самом деле не ветер, а голос, выталкивающий из чьей-то гнилозубой пасти слова:
- Держи чухана! Сейчас мы его... Да справа же, придурок, заходи!
Васька Голошубов устраивал охоту по всем правилам искусства, рано или поздно он меня отловит, но сейчас я ещё способен был бежать - и рвался сквозь притихший лес, раздирал куртку и джинсы о колючие ветки, спотыкался на вывернувшихся из-под упругой хвои корнях - и чем дальше, тем тише становился прокуренный Васькин голос, вот он уже не сильнее комариного звона, вот его уже нет...
Но я тем не менее бежал, задыхаясь, сжимая пальцы в кулаки до побелевших костяшек, кололо в левом боку, и приклад автомата то и дело норовил влепить мне по бедру, я сорвал его, тем более, что скоро, наверное, придётся стрелять, вот уже и просвет засинел меж ёлок, я из последних сил рванулся туда - и вылетел на залитую полуденным солнцем железнодорожную колею.
Было тихо. Удивительно тихо, даже, я бы сказал, умиротворённо. Лишь кузнечики прилежно стрекотали в густой, посеревшей от зноя траве, да еле слышно гудели провода.
Оправляя сбившуюся камуфляжку, я пытался вспомнить, от кого же так гнал по лесу... Или за кем... Что-то такое маячило за спиной, тягостно-непонятное, странное. Ладно, во всяком случае, автомат можно закинуть за спину. Стрелять курсанту Бурьянову в ближайшее время не придётся. Не в кого. Безмятежно здесь и пусто.
Пусто?
А как же тогда это?
Она лежала в трёх шагах от меня, уставившись в небо пустыми, оловянными пуговицами глаз. Чёрная, с каким-то даже синеватым отливом шерсть свалялась грязными клочьями, острые треугольники ушей обвисли, точно от жары, но я знал, что жара тут ни при чём, и не от жажды раскрыта гнилая пасть, откуда бурой лентой выползает страшный, распухший язык, упираясь с обеих сторон в слюняво-жёлтые клыки.
Голова, несомненно, была отрезана. Не отрублена, не оторвана, а именно отрезана - трудились долго, время от времени обтирая от крови длинный и узкий кремнёвый нож, под медленно струящуюся из магнитофона тёмную мелодию. Кровь, надо полагать, стекала в подставленный тазик, часом позже её используют всю, до последней капли, пойдёт на Элексир, а может, на какую-то иную гадость.
Похоже, голова валялась тут уже давно, дня три, не меньше. Только сейчас я ощутил удушливый смрад, волнами исходящий от того, что осталось от собаки. Когда-то это было доберманом.
В общем, мне не впервой такое видеть. Почерк Рыцарей Тьмы всюду одинаков, и, как наставительно говорит Куратор, пора бы привыкнуть. Проза нашей незаметной работы - вот такая вонючая, тупо глядящая из ромашек безжизненными глазами.
И тем не менее что-то здесь было не так. Жизни в голове давно не осталось, но я чуял - передо мной нечто большее, чем разлагающийся кусок мяса. Не жизнь, но какая-то странная дымка вилась вокруг неё, смутное, едва уловимое присутствие.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
