Читаем без скачивания Эта милая Людмила - Лев Давыдычев

— Вот и нужно проанализировать, почему Герман растёт таким, — настаивала эта милая Людмила. — Тогда и будет ясно, что же с ним делать, каким именно способом его перевоспитывать.

— Нет, я полагаю иначе, — осторожно возразил дед Игнатий Савельевич. — Внук мой единственный — человек, я подозреваю, конченый. Никому на него и ничем никогда воздействовать не удастся. — Глаза у него были хитрющие, а рассуждал он куда как серьёзно. — Надо ещё и ещё раз подумать над вопросом, а не сдать ли его всё-таки в музей? Может, там, рядом со скелетом мамонта, он одумается?

Но эта милая Людмила не заметила хитрющего взгляда вреднющего деда и спросила встревоженно:

— Неужели вам его не жалко? Какой же он конченый человек, если у него ещё вся жизнь впереди? Неужели у вас сердце за Германа не болит?

— Не сосчитать, сколько тысяч раз сердце мое из-за него переболело! У меня из-за него не душа, а почти рана! — Дед Игнатий Савельевич потряс руками. — А толку? Нуль! Если не меньше! Вот и понятия не имею, чего с ним делать, чем на него воздействовать. Знаю одно: жалеть моего единственного внука не только бесполезно, а для него даже и крайне вредно. И опасно, конечное дело.

— Эх, дед, дед! — с обидой сказал Герка. — Не ожидал я от тебя… Наговорил тут всякого всяким…

— Речь идёт не обо мне, а о тебе! — резко перебила эта милая Людмила. — Ведь именно тебе грозит гибель!

— Уже грозит? — деловито переспросил дед Игнатий Савельевич. — Когда его гибель примерно предполагается? — И глаза его хитрюще блеснули.

— Я не шучу! — ещё резче произнесла эта милая Людмила. — Как вы не понимаете, что ваш единственный внук мо-раль-но гибнет у вас на глазах? Пока не поздно, надо его анализировать!.. Герман, Герман, ты куда?

— Мое личное дело, — неестественно гордым тоном да ещё с оттенком независимости, но и с некоторой опаской ответил Герка. — Пойду, предположим, дальше гибнуть. А вы тут меня ана! Лизи! Руй! Те!

Заявляю прямо, уважаемые читатели: Герка просто-напросто очень струсил, почувствовав, что новоявленная перевоспитательница (хотел он её ещё анализаторшей обозвать) отступать от своих ненормальных намерений не собирается, а его вреднющий дед готов во всём ей потакать. Вот и надо как-то доказать им, что он тоже отступать не собирается, будет жить только так, как считает для себя удобным и приятным.

— Герман, стой! — приказала эта милая Людмила. — Никуда ты не пойдешь! Раз мы решили тебя анализировать, значит, будем анализировать!

— Да я и слова-то такого толком не знаю! — крикнул Герка. — Но издеваться над собой никому не позволю!

— Слова такого не знаешь? — насмешливо спросила эта милая Людмила. — Объясню. Будем тебя глубоко изучать, ясно? Никто над тобой издеваться не собирается. Мы собираемся помочь тебе стать нормальным человеком. А не музейным экспонатом наравне со скелетом мамонта. Найди в себе силы, чтобы…

Герка крепко прикрыл уши ладонями и с очень большой тоской подумал: «Попался! Попался! Двое на одного! Как хулиганы! Но не сдамся! Выкручусь! Никому не позволю себя ана… лизировать!»

Увы, увы и ещё семнадцать раз увы, забегая вперёд, доложу я вам, уважаемые читатели: не выкрутится Герка.

Но пока он не верил в это и ушёл прочь гордой и независимой походкой.

— Переживает все-таки, — внимательно глядя вслед внуку, сочувственно заметил дед Игнатий Савельевич и, вздохнув, ещё более сочувственно продолжал: — Не привык ведь он к тому, чтоб его анализировали.

ЧЕТВЁРТАЯ ГЛАВА

И всё из-за неё…

Долго-долго-долго-долго сидел Герка один дома унылый, несчастный, до предела обиженный, оскорбленный сверх всякой меры да ещё и голодный.

В прошлом добрый, а ныне вреднющий дед — из окна хорошо было видно — расположился, довольный и весёлый, на крыльце с этой милой Людмилой, крутил свои длинные усы и поглаживал широкую, почти до пояса бороду. Про всё на свете вреднющий дед забыл, даже цигаркой не дымил, а он, его единственный, ещё недавно любимый внук страдал самым наижесточайшим образом.

Причин для очень больших страданий было несколько, и когда Герка раздумывал о них, всё у него в голове перепутывалось, и ничего он толком сообразить не мог. Соображать ему мешала ещё и острейшая зависть.

Завидовал он все-таки, честно говоря, этой милой Людмиле, а на этого вреднющего деда он весьма и весьма обижался, а на обоих вместе он здорово сердился, вернее, неимоверно здорово сердился.

Не ожидал Герка от любимого и единственного деда такого к себе отношения!

Про музей вреднющий дед сочинил — раз, сидит с этой милой Людмилой, а единственного внука бросил — два, согласился внука ана… лизировать — три, а чем всё кончится, неизвестно — четыре. А есть-то как хочется! — пять.

Но самое главное, самое неожиданное и очень самое неприятное заключалось в том, что впервые столь привычное бездельничание не доставляло никакого удовольствия, не радовало, а угнетало, даже слегка тревожило. А вдруг и вправду — бездельничать не так уж интересно?! В это, конечно, трудно поверить, но…

Ему не сиделось на месте. Пробовал он полежать — тоже ничего хорошего не получилось. Герка заставлял себя сидеть на месте, чтобы не пойти к этим, которые вдвоём на него одного набросились. Вот заняться бы чем-нибудь, хоть ерундой бы какой-нибудь, сразу бы стало легче! И такое желание было для Герки столь необычным, столь, я бы сказал, противоестественным, что он несколько раз подпрыгнул на сиденье и почему-то подергал себя за уши.

Проще всего было бы выйти на улицу (где на скамейке только что уселись эти, которые вдвоём одного ана… лизировать решили!) и как ни в чем не бывало гордо пройти мимо. Они, конечно, спросят, куда он направился, а он, конечно, небрежно так отмахнется и — дальше себе раз-два-левой…

Но — куда раз-два-левой?

Уйдёт он, предположим, смотреть, как играют в волейбол на спортплощадке около клуба, но ведь и там он будет думать об этой милой Людмиле и об этом вреднющем деде. Вот что обидно! Вот что его злит!

Герка погрозил им кулаком, потом — другим кулаком, потом — обоими кулаками вместе, язык им показал и забормотал:

— Ладно, ладно… бросили меня в тяжёлом состоянии… голодного… оба против меня… двое на одного… Ана! — чуть не закричал он. — Лизируйте меня, если совести у вас нет!.. Я вот вам… вы вот у меня…

Собственно, а чего «Я вот вам… вы вот у меня…»? Ну чего, спрашивается?

Не успев, вернее, не сумев самому себе ответить, Герка выскочил из дому, пробежал через двор, вылетел через калитку на улицу и промчался мимо этой милой Людмилы и этого вреднющего деда.

Тот крикнул:

— Куда тебя понесло?

— Герман, прибегай к нам! — позвала эта милая Людмила.

«Забеспокоились, голубчики! — торжествующе подумал Герка. — Обратили внимание! По-за-бо-ти-лись называется! А мне и без вас хорошо! Почти замечательно! Весело мне без вас!»

Врал он всё, уважаемые читатели. Бежал он, бежал и врал. Врал он, врал и бежал. Плохо ему без них было, почти ужасно и нисколечко не весело.

Остановился Герка, помедлил немного, в нетерпении переступая с ноги на ногу, и — бегом обратно, опять мимо этой милой Людмилы и этого вреднющего деда промчался, бежал, понятия не имея, куда и зачем его несёт. Одно было утешение: думать на ходу не удавалось, голова отдыхала от грустных и тяжёлых мыслей.

Повернул Герка назад. Бегать-то он не привык, устал уже, хотел поднатужиться — ещё раз мимо стрелой промчаться, но споткнулся прямо напротив скамейки, где сидели эта милая Людмила, этот вреднющий дед, и — растянулся на земле, больно ударившись коленками и локтями.

— Чего тебя взад-вперёд носит? — услышал он словно издалека голос деда Игнатия Савельевича.

Герка сел, растирая ладонями ушибленные места, молчал. Голова у него — от сильного перенапряжения — слегка кружилась: он готовился к спору.

— Он у вас вообще очень смешной, — весело сказала эта милая Людмила, и Герка сразу не выдержал, крикнул:

— Ладно, ладно, я смешной! Зато никому жить не мешаю! А вы оба вредные! Особенно — дед!

— Мы вредные?! Я — особенно?! — искренне поразился дед Игнатий Савельевич. — Чем докажешь? Мы тут о судьбе твоей бестолковой толковали, глубоко анализировали тебя, выискивали возможности, как из такого балованного тунеядника нормального человека сделать. Почему же мы вредные, а ты, выходит, полезный?

И Герка с удивлением заметил, что на душе у него стало чуть-чуть-чуть легче, во всяком случае, он не жалел, что выскочил из дому и оказался здесь. Уж пусть лучше глубоко ана… лизируют, обзывают, чем сидеть одному, унылому, несчастному до предела, оскорбленному сверх всякой меры, да ещё голодному. У него даже коленки и локти вроде бы перестали болеть.

— Мы действительно не вредные, мы требовательные, — сказала эта милая Людмила. — А ты к требовательности не привык. Ты привык бездельничать, никого не слушаться. Вот я узнала от Игнатия Савельевича…