поглазеют…»6
Сегодня, как и вчера, не бегут ребятишки на голос дуды, и Паше без них чуть-чуть грустновато. Да еще донимает забота о Майке, той самой белой корове, которая искупалась в пруду и стала тоскливой. Уж чего только не пробовал Паша, чтобы избавить корову от мук. Но ни настой березовой чаги, ни растирание водкой не помогали. Не зная, что делать дальше, Паша обратился к Хромову.
— Надо корову лечить. Простужоная. Кашляет, как чахоточный человек.
— Надо лечить, — согласился с ним зоотехник.
…В тот же вечер Паша сбегал к ветеринару, который осмотрел корову и озабоченно наказал:
— Беречь от холодной росы, от дождя…
Но дождик случился. И в этот день, и в другой, а в третий высыпал град. Высыпал так обильно, что Игнатьевский выгон весь побелел, и скрип стоял под копытами у коров, и отовсюду веяло холодом и ненастьем.
Зато после парило, и луговина, как после бани, была свежей, частой, помолодевшей. А после обеда к обмытой дождями земле привалил тяжелый удушливый зной. Коровы совсем уморились.
Особенно худо чувствовала себя Майка. Пастух измучился с ней, подымая с земли то куском пирога, то вицей, то громкой бранью. Корова и рада бы покориться, да ноги слушались плохо, в мутных глазах колебался смертный туман.
Под утро, когда доярки пришли на дойку, Майка лежала с бессильно опущенной головой. Зоотехник приказал прирезать ее. Но Евстолья не подпустила к корове пришедшего с ножом конюха Тимофея, умевшего как никто резать скотину, а Хромову хмуро сказала:
— Для чё резать-то приказал? Али уж не оживет?
Через час, когда корова совсем опустила голову на пол и бока ее приопали, Олег Николаевич отыскал глазами Евстолью, а потом подошедшего пастуха и сказал:
— А ведь кому-то придется и отвечать.
В ворота фермы желтой рекой вплывало раннее солнце. Хромов шел на него, загораживаясь ладонью. Шел и слышал, как за спиной раздавался ропот доярок. И голос конюха Тимофея слышал, который, кажется, защищался и начинал кого-то бесстрашно ругать. «Уж не меня ли?» — подумал Хромов и цыкнул слюной, попав на вросшее в землю тележное колесо.
Шел седьмой час, но дверь в контору была открыта. Председатель сидел за столом. Сообщив о смерти коровы, зоотехник тоже уселся.
— От простуды, выходит, она? — сказал рассеянно Белоусов.
— Оттого, что пастух водкой ее напоил!
Председатель поставил локоть на стол и навалился щекой на ладонь.
— Невероятно!
— Невероятно, но факт. От этого и подохла.
«На шальное ум есть, — подумал Василий Михайлович о Латкине, — а на дельное, видимо, не хватает…»
— Что будем делать? — спросил зоотехник.
Белоусов вздохнул. Вот он, вопрос всех вопросов, который приходится слышать ему каждый день: что будем делать? Он понимал: ему дана власть и надо ею распорядиться так, чтобы колхоз не остался в убытке, человек — в беде. А тут приходилось делать выбор: или Паша, или колхоз… Белоусов пробормотал…
— Штрафовать?
Хромов откинулся к спинке стула.
— Слишком ты мягок, Василий Михайлович. А не лучше ли полную стоимость? Какова цена корове?
— Нет, так нельзя, — сказал председатель тоном уставшего человека, — так будет слишком жестоко.
Хромов встал, выражая всем своим видом: «Напрасно споришь со мной, председатель, тебе я не уступлю». На лбу Белоусова, образуя крест, пересеклись две продольных и две поперечных морщины. Он понимал, что обижать Хромова нельзя, он может вспыхнуть и написать заявление на расчет.
— Значит, настаиваешь, — сказал уступающе Белоусов, — чтоб полную стоимость из зарплаты?
— Полную.
«Может быть, он и прав, — думал Василий Михайлович, после того, как зоотехник с видом человека, одержавшего в споре верх, ушел. — А если не прав? Вот ведь какая задача… Каждый-то день что-нибудь… А ведь не солнышко я в конце-то концов. Всех не осветишь, кого-нибудь да оставишь в тени…»
Чем дальше Василий Михайлович размышлял, тем сильнее портилось настроение. Он знал многих руководителей, которые считали, что власть заключается прежде всего в умении наводить надлежащий порядок. Для него же власть была чем-то вроде обязательства, взятого перед людьми, сделать для них жизнь такой, к какой они сами стремятся.
— Латкин! Латкин! — сказал вслух Белоусов. — Что же с тобой предпринять? Полтыщи рубликов из зарплаты…
Председатель курил папиросу за папиросой, в голове его, угоревшей от дыма, тонко звенело, и никакое дело не шло на ум. «Надо бы на ферму», — понял он. Уж очень хотелось, чтобы слух о том, что Паша спаивал водкой корову, не подтвердился.
Спросил чистивших двор доярок, а те как одна:
— Поил!
— Жаль, — сказал Белоусов, остановись против конюха Тимофея, сдиравшего длинным ножом шкуру с подохшей коровы. — Теперь худенько ему придется.
— Это кому? — спросила Евстолья, поставив скребок к заборке. — Паше?
— Ему. Придется наказывать рубельком.
— Василий Михалыч, виноват-то не Паша, а зоотехник! С него и высчитывай!
Доярки кричали наперебой, и понять их было почти невозможно.
— Ладно, — сказал он, — потом разберемся, потом…
Председатель ушел. Доярок это сначала смутило, потом удивило и заставило думать о нем с досадой и неприязнью. Загорелся сыр-бор.
— Ему теперь чё? Ему бы Хромова не забидеть!
— Преемничек, как же!
— Вот оно ноне-то: наши плачут, а ваши пляшут!
— Али за Пашу не постоим?!
— Верно, девки! Пастух рад на работе убиться, а его же и штрафовать?!
— А давайте! Опишем всю правду!
— Надо! Кто грамотней-то у нас?
— Маруська! Ты, гляда, восемь классов кончала?
— Было дело! Писать-то куда?
— В райком партии, девки! Самому Холмогорову! Уж он шороху наведет!
— Ты, Тимоха, когда в район-то поедешь?
— Сегодня после обеда.
— Ну
