вдруг опрокинулась в воду.
Зоотехник сорвал с головы широкую кепку, сжал ее в кулаке и голосом человека, который заранее знает что, где и когда случится, зычно спросил:
— А? Что? Я ль не предупреждал? Чья корова?
Доярка в коричневых лыжных штанах и халате, застегнутом на булавку, скользя ногами по глине, подбежала к воде:
— Майя! Маечка! Ить потонешь! Ну-ко сюда! Ну-ко давай! К бережку! Эко ты, недотепа! Куда! Куда же ты, Майя-а-а?
— Твоя? — спросил утвердительно Хромов.
— Моя, — отмахнулась Гудкова. — Чего тебе?
— Того, что надо было глядеть!
Евстолья подобрала валявшуюся в ногах веревку, сделала петлю, метнула ее на рога, но промахнулась, Ее круглое, как мытая брюковинка, лицо покраснело.
— Ты, Олег Миколаич, не по адресу обратился! Доярка где за коровой дозорит? На ферме! А на воле пущай дозорит за ней пастух.
Не терпел зоотехник подсказок, но в этой он уловил здравый смысл и потому потребовал с раздражением:
— Пастух! Где пастух?
Латкин, чуя неладное, сам прибежал на крики. Черными, остренькими глазами ястребино обвел белевшую на воде рогатую морду, оторопелые лица доярок и зоотехника с кепкой в руке.
Зоотехник топнул ногой.
— У хорошего пастуха коровы небось не тонут! А у тебя?
Паша растерянно замигал, уловив злое предупреждение.
— А у меня кто утонул? Эта, что ль? Дак вроде еще живая.
Зоотехник стал красен. Ему показалось, что Латкин смеется над ним.
— Ты мне придурка не строй! Утонет корова — все лето будешь работать бесплатно!
Пастух оскорбленно заозирался, словно ища того, кто мог бы за него заступиться. Но доярки точно воды в рот набрали, а подошедший Баронов мял свои толстые пальцы и расстроенно бормотал: «Ох ты, нелегкая, ох ты, беда!..» — Паша пожалел самого себя. Но еще более пожалел он корову, которая вдруг утробно и жалобно прокричала.
Зоотехник, доярки и бригадир смотрели, как Латкин снимал литые длинные сапоги, брюки и вязаный свитер. Остался в маечке и кальсонах. Подумал — и маечку снял, выхватил у Евстольи конец веревки и, разбежавшись, отчаянно бросился в пруд. Бешено колотя руками, он кое-как подобрался к морде коровы и, трясясь от продравшего до костей холода, накинул петлю на рог.
За веревку тянули доярки и бригадир, зоотехник стоял в стороне. Корова с грехом пополам выбралась на откос, а Паша отстал, протянул зоотехнику руку.
— Пособи!
Не торопясь, с недовольной гримасой Хромов присел, поймал сырую ладонь Паши, ойкнул и, едва не подмяв пастуха, рухнул в пруд.
Напугаться он не успел. Зато успел возмутиться. И был он в эту минуту так несуразен и так смешон, что доярки стали зажимать рты, чтобы не захохотать во весь голос. А Паша, успевши подняться на бережок, удивленно спросил?
— И как это вышло, не понимаю? Наверно, ты, Миколаич, приоскользулся?
Хромов выбрался из пруда, посмотрел на Пашу непрощающим взглядом и, ничего не сказав, направился к дому.
И Паша, надев одежонку, затрусил было в деревню, однако Баронов остановил:
— Ты чего это? А кто коров-то будет пасти?
Латкину было холодно, зубы стучали так, что он еле промолвил!
— Кто-нибудь, но не я, Али не видишь — весь околел?
Баронов взмолился!
— Паша! Будь другом!
Но Паша слушать его не стал.
Бригадир заскочил в контору, нашел председателя и сказал:
— Михайлыч! Коров выгнали в прогон, а некому и пасти!
— А где пастух?
— Вон! — бригадир показал на окно, за которым Василий Михайлович разглядел Латкина. Председатель поспешил на улицу.
— Это куда?
Латкин съежился.
— Греться!
Председатель поднял руку и рыжеватыми длинными пальцами взворошил волосы на затылке.
— Пошли! — сказал. Он взял Пашу под локоть и повел его к своему пятистенку. — Лучше я сам тебя обогрею! А ты, бригадир, — обернулся к Баронову, — пока за коровами последи!
В доме у председателя не было никого, и хозяин живо распорядился. Принес трусы и брюки. Латкин бы и надел их, да трусы оказались настолько велики, что в них мог поместиться еще один человек. Белоусов принес другие. Паше они подошли. Правда, смутили его резинки: не одна, как у обычных трусов, а три. Поглядев на хозяина с подозрением, Латкин спросил:
— Бабьи?
— Ну и что! Под брюками кто-то видит.
Брюки тоже оказались огромными, но Василий Михайлович подал обрывок шпагата.
— Подвяжись. Под пиджаком и не знать…
Облачился Паша в сухую одежду, выпил остаток в бутылке и, закусив, поспешил на выгон.
Белоусов глядел на узкую спину тщедушного пастуха и думал: «Пошел человек на работу… А мог бы и не пойти. Мог бы даже с расстройства напиться, и пришлось бы тогда его наказывать, хотя после этого он бы остался таким, каким и был, только обиделся бы и натворил еще что-нибудь. А сейчас все ладно». Белоусов считал, что в Сорочьем Поле худых людей нет. Есть лишь уставшие. Кто-то устал от самой работы, кто-то от ссор и скандалов с женой, кто-то от дерзкой надежды жить независимее и богаче, кто-то от мысли, что он работает хорошо, а его почему-то не замечают… Уставшим надо помогать, полагал Белоусов.
В кабинет Василий Михайлович возвратился довольным. Он верил, что дальше будет лучше и работа пойдет спокойно, и люди станут друг к другу добрей.
5
В урочищах темной, как деготь, реки Песьей Деньги — чернолесье, ивняк да мелкие полянки. По этим-то луговинкам и водит Паша коров. Это с утра, когда скотина быстра на ногу и голодна. А к вечеру, когда поднаестся и станет ленива, приведет ее на Игнатьевский выгон, где место открыто на несколько верст и где растет в изобилии белая полевица.
