дверь и сквозь облако дыма едва разобрал компанию мужиков, сидевших кто за столом, кто на лавках, кто на приступках печи. Все в расстегнутых телогрейках, в сапогах, под которыми на полу темнели подтеки. Сидевшие за столом резались в карты, другие толковали о новых ценах на водку, о сенокосных участках, о штрафах, пенсиях и авансах.
Едва бригадир примостился на табуретке, как услыхал тоненький голосок, звучавший где-то под потолком:
— Василь Иваныч! Ты ли это? Кто тебя эдак разволновал? Нельзя ли мне за тебя заступиться?
Баронов шапку сронил, подымая лицо к полатям, на которых лежал Паша Латкин.
— Дела неважнецки, — сказал бригадир, вздыхая так глубоко, что грудь его поднялась и на ней расстегнулась фуфайка. — Захворала Евстолья. Ищу вот замену.
— Сколь коров-то доить?
— Двадцать.
— Даивал и поболе, — соврал для чего-то Паша.
— Умеешь, что ли? — спросил бригадир с сомнением и надеждой.
— С детства обучен.
Бригадир поднял шапку, погладил слежалый, с пролысками мех и просительным голосом предложил:
— Тогда, может, договоримся? На пару деньков? А, Паша?
Мужики засмеялись, загыкали, понимая, что Паша рядится ради потехи. Но Латкин, затронутый за живое, слез с полатей и забожился:
— Выручу, вот те хрест! — и с достоинством прошелся по кухне, маленький и сухой, в хлопчатобумажной вязаной кофте.
Кто-то воскликнул:
— Силешки, Паша, не хватит!
Хозяин так повернулся на месте, так сверкнул глазами, что мужики попритихли, уставясь на Пашу с нетерпеливым вниманием, с каким глядят на опытных шутников, привыкших озадачивать всех и дурачить.
— А мы спытаем сичас! — улыбнулся Латкин и, закатав рукава хлопчатобумажной кофты, начал сгибать руки, щупать мускулатуру.
— Силешка-то во! Мотрите! Али у кого еще есть такая? Могу и не эдак, точена мышь. Эй, Вовка! — крикнул и, повернувшись к дощатому голбцу, стащил оттуда лежавшего с книгой юного постояльца.
— А ну пособи! — приказал ему Паша.
И не успела компания глазом моргнуть, как Латкин встал на руки, упираясь пальцами ног в шерстяных носках в желтый дверной косяк. Так и стоял вверх ногами. Кто-то не вытерпел и спросил:
— Али удобно?
— Удобно! — ответил хозяин с натугой.
— А дальше чего?
— Концерт по заявкам.
— Спой песенку, Паша!
И Паша, наливаясь кровью, запел любимую песенку:
Чижик, чижик, где ты был? — На болоте воду пил. Выпил рюмку, выпил две — Зашумело в голове…
Закончив петь, встал с помощью Вовки на ноги и неверной походкой приблизился к стулу. И было ему приятно сидеть посреди избы и слушать мужицкий хохот, такой дружный и громовой, что дрожали рамные переплеты, а лампочка над столом шевелила алой спиралькой. Но сквозь галдеж до Паши донесся вопрос:
— Обряжать-то пойдешь?
— А для чё я силу показывал? — откликнулся Латкин, и его лицо отразило решимость.
2
Потому Латкин и согласился пойти на ферму, что стало жаль ему бригадира, который уж слишком был добр, мягок и не умел настоять на своем. Ферма Пашу ничуть не пугала. Было здесь сухо, тепло, да и не так наломаешь кости, благо есть доильные аппараты, автопоилки и транспортер. Освоить дойку — хитрости много не надо. Знай лишь кланяйся перед коровой, надевай стаканчики на соски да похаживай руки в брюки. Так и начал свою работу. Наклонялся да распрямлялся. Закончил дойку раньше всех. Пришел в аппаратную, закурил и увлекся чтением «Сельской жизни».
Но тут дверь скорготнула по полу, и в аппаратную ворвалась рыжеволосая Анна, старшая дочь матери-героини Пелагеи. Встала напротив Паши руки в бока и, розовея от злости:
— Чё коров-то не доишь?
— А я уже! — улыбнулся Паша, перегибая «Сельскую жизнь» и кладя ее на колено. — Сначала одну, потом — остальных!
— Чем доил-то?
— Аппаратами, а чего?
— А руками? Додаивал?
— Руками… Хе-е… — Латкин положил ладони поверх газеты, посмотрел на них с любопытством. — Они у меня, по правде сказать, этому не обучены.
— А почто согласился? — возмутилась Анна. — Так-то и без тебя бы обошлись, ну-ко!
Делать нечего. Паша поднялся, взял пустое ведро. С грехом пополам, но все-таки подоил всех коров. Правда, при этом был поднахлестан хвостами, умазан навозом и утомлен.
В аппаратной, куда он приплелся с неполным ведром молока, сидели все пять доярок, Завидя Пашу, они переглянулись, и начали бойкий допрос. Первой сунулась Анна.
— Эдак мало? — сказала в усмешкой. — Поди-ко, пролил, христовый?
Отпираться Паша не стал:
— Пролил.
— Сколь раз пролил-то? — хихикнула молодая Маруся.
Паша тоже хихикнул:
— Кажись, более одного.
— А ты бы поаккуратней! — подсказала сурово Агния, любившая давать советы. — Ты бы старался, как добрые люди.
— Верно, точена мышь, — согласился с ней Паша и, усевшись на табуретку против сестер Натальи и Ольги, хлопнул их по широким коленям. — А вы чё уставились на меня, как архангелы на господа-бога? Давайте-ко подскажите, как надо работать, чтоб выйти в передовые.
«Архангелы» улыбнулись, отчего их пышные щеки поплыли вверх, прикрывая глаза.
— Не смеши, зимогорушко! Чего мы, родимой, знаем? Тёмно да рассвело. Ты уж лучше пытай у старшей доярки.
— Нече пытать! — отрезала Анна и решительно поднялась. — Пора и домой, а то завтрак остынет.
— И я так считаю! — Паша встал с табуретки и направился было к дверям, но Анна схватила его за хлястик халата:
— Ты вычистил у коров?
— Не…
— Дак возьми и почисти. Успеешь домой. У тебя не семь робенков
