Читаем без скачивания Рони, дочь разбойника - Астрид Линдгрен

– Только когда ты станешь такой сильной, что сама сумеешь ее поймать, – сказал отец.

«Когда-нибудь я сумею это сделать, – думала она. – Я поймаю молодого красивого жеребенка, отведу его к нам в замок и объезжу, как Маттис всех своих лошадей».

А вообще-то в осеннем лесу было на удивление пусто. Куда-то скрылись все существа, которые гомонили в нем летом. Скорей всего, они забились в свои норы и логовища. Лишь изредка с гор прилетали злобные друды, но и они притихли и все больше отсиживались в пещерах, выдолбленных в скалах. Серые гномы тоже не показывались. Лишь один-единственный раз Рони заметила, что два серых гнома уставились на нее из-за камня. Но их она больше не боялась.

– Убирайтесь отсюда куда подальше! – крикнула Рони, и серые гномы, зашипев по-змеиному, поспешили исчезнуть.

Бирка она в лесу больше не встречала. И это ее радовало. А может, и нет? Порой она сама не знала, что и подумать.

Потом наступила зима. Повалил снег, стукнули морозы, и иней превратил Ронин лес в хрустальный лес, самый великолепный, какой только можно вообразить. Теперь она ходила туда на лыжах, а когда с наступлением темноты возвращалась домой, волосы ее белели от инея, а пальцев рук и ног она не чувствовала, хоть и надевала меховые рукавички и теплые унты. Но ни лютые морозы, ни снегопады не могли удержать ее дома. Наутро она снова убегала в лес. Маттис не на шутку тревожился, когда видел, что Рони даже в самые холодные дни мчится на лыжах к Волчьей Пасти, и всякий раз он говорил Ловисе:

– Только бы все обошлось! Только бы с ней не случилось ничего худого! Не то я жить не смогу.

– Ну чего ты ноешь, скажи на милость? – ворчала Ловиса. – Эта девочка постоит за себя лучше любого разбойника. Сто раз надо тебе твердить одно и то же!

И правда, Рони прекрасно могла постоять за себя. И все же однажды произошло нечто такое, о чем Маттису лучше было бы и не знать.

Всю ночь валил густой снег и засыпал Ронину лыжню. Ей пришлось прокладывать новую, а это, поверьте, работа не из легких. После снегопада подморозило, наст затвердел, но не настолько, чтобы выдерживать ее. Рони то и дело проваливалась и так устала, что идти дальше не было никаких сил. Теперь ей хотелось только одного – поскорее вернуться домой.

Она поднялась на невысокий холмик. Спуск с него оказался очень крутым, но ведь у нее были лыжные палки, чтобы тормозить, и она бесстрашно ринулась вниз, а снег так и разлетался по сторонам. На ее пути оказался бугорок, и она ловко перескочила через него, но при этом потеряла лыжу. Рони видела, как лыжа понеслась вниз и скрылась из глаз, а когда она оперлась ногой на наст, то провалилась в снег выше колена.

Сперва она рассмеялась, но когда почувствовала, что не может пошевелиться, ей стало не до смеху. Сколько она ни дергала ногу, сколько ни вертела ею, освободиться ей не удавалось. Вдруг до ее слуха донесся какой-то невнятный гул, идущий, как казалось, прямо из глубины образовавшейся снежной ямки. Она не сразу поняла, что это за звуки, однако потом увидела целую толпу лохматых тюх, которые вылезали из-под снега. Их легко было распознать по широким выпуклым задам, маленьким сморщенным мордочкам и всклокоченным волосам.

Обычно лохматые тюхи бывали настроены миролюбиво и ничего злого не делали. Но те, которые стояли вокруг, уперев в нее свои тупые взгляды, были явно чем-то недовольны. Они, не переставая, что-то бормотали и тяжело вздыхали, а потом один из них строго сказал:

– Почемуханцы онаханцы этоханцы сделалаханцы?

И тут же все остальные подхватили:

– Почемуханцы онаханцы этоханцы сделалаханцы? Сломалаханцы нашуханцы крышуханцы… Почемуханцы?

Рони поняла, что угодила ногой в их подснежный дом. Лохматые тюхи строили себе такие домики, если не находили подходящего дупла.

– Я не нарочно, – сказала Рони. – Лучше помогите мне вытащить ногу.

Но тюхи только тупо глядели на нее, да пуще прежнего тяжко вздыхали.

– Зачемханцы пробилаханцы ногойханцы нашуханцы крышуханцы?

Тут Рони потеряла терпение:

– Да помогите же мне выбраться отсюда!… Но тюхи то ли не слышали ее, то ли не понимали, что она говорит. Они всё так же тупо глядели на нее, а потом поспешно убрались в свое подземное жилище. И до Рони долго еще доносилось оттуда их сердитое бормотание. Но вдруг звуки эти превратились в ликующие крики, словно тюхи чему-то обрадовались.

– Вотханцы хорошоханцы! – весело тараторили они. – Колыбельханцы качаетсяханцы!… Какханцы хорошоханцы!

И Рони почувствовала, что ей на ногу что-то повесили, что-то тяжелое.

– Нашаханцы малюточкаханцы хорошоханцы висит-ханцы! – вопили лохматые тюхи. – Люлькаханцы качаетсяханцы! Разханцы ужханцы ееханцы паршиваяханцы но-гаханцы пробилаханцы нашуханцы крышуханцы, тоханцы пустьханцы качаетханцы люлькуханцы.

Но Рони вовсе не хотела лежать на снегу и качать этого глупого тюхонка. Она снова попыталась высвободить ногу, дернула ее изо всех сил, но ничего не получилось. Тюхи ликовали:

– Вотханцы теперьханцы нашегоханцы малюткуханцы покачиваютханцы какханцы надоханцы!

В лесу главное ничего не бояться, это Рони слышала с детства, и она очень старалась этому научиться. Но иногда не бояться не получалось. Вот, например, теперь не получалось, и все. Подумать только, а вдруг ей так и не удастся высвободить ногу, и она останется лежать на снегу. Тогда она ночью замерзнет. Она видела, что над лесом собираются черные тучи, – значит, снова повалит снег, много снега. И он засыплет ее. Окоченевшая, бездыханная, будет она лежать под снегом, да еще эта люлька, подвешенная к ее неподвижной ноге, словно гиря. И только по весне, когда растает снег, Маттис найдет свою бедную дочку, замерзшую в зимнем лесу.

– Нет-нет! – закричала она. – Помогите-е!… Эй, кто-нибудь!…

Но кто мог ее услышать в пустом лесу? Никто, это она знала. И все же она кричала, кричала до тех пор, пока не пропал голос. И тогда она услышала громкие причитанья лохматых тюхов:

– Почемуханцы онаханцы неханцы поетханцы колы-бельнуюханцы песнюханцы? Почемуханцы?…

Но потом Рони уже ничего не слышала. Она увидела злобную друду. Словно большая красивая хищная птица, летела она над вершинами деревьев на фоне черных туч и постепенно спускалась все ниже и ниже. Она нацеливалась прямо на Рони, и Рони зажмурилась – теперь уже не было спасенья, это она понимала.

Со свистом и хохотом опустилась злобная друда рядом с ней.

– Прелестное человеческое существо!… Маленькое существо!… – резким голосом прокричала она и вцепилась Рони в волосы. – Разлеглась здесь и отдыхаешь, бездельница? Ой-ой! Хи-хо-ха! – рассмеялась она снова, и смех ее был ужасен. – Работать будешь! У нас в горах! Пока кровь не потечет из-под ногтей!… А не то мы разорвем тебя, растерзаем в клочья!

И она вонзила Рони в плечи свои острые когти, чтобы приподнять ее. Но Рони не шелохнулась, и от этого друда пришла в ярость.

– Ты что, хочешь, чтобы я тебя разорвала, растерзала в клочья?

Она склонилась над Рони, и ее черные каменные глаза засверкали от злобы.

Она снова попыталась приподнять девочку. Но как она ни тянула, ей не удалось сдвинуть ее с места. И злобной друде пришлось отступить.

– Позову на помощь сестер, – прошипела она. – Завтра утром прилетим за тобой. И уже никогда больше ты не будешь разлеживаться и бездельничать! Никогда-никогда!

Злобная друда взмахнула крыльями, взмыла над вершинами деревьев и улетела по направлению к высоким горам.

«Завтра утром, когда они за мной прилетят, – думала Рони, – я уже превращусь в льдышку».

Внизу у лохматых тюх воцарилась тишина. Лес замер в ожидании ночи, которая уже наступала. И Рони тоже ее ждала. Она лежала неподвижно и больше не пыталась выбраться из снега. Пусть уж поскорее придет эта последняя, черная ночь, ночь ее смерти.

Повалил снег. Крупные хлопья падали ей на лицо, таяли, смешиваясь с ее слезами. Потому что теперь Рони плакала. Она думала о Маттисе и Ловисе. Никогда она их больше не увидит, и радость навсегда покинет разбойничий замок. Бедный Маттис, он с ума сойдет от горя! А на свете уже не будет Рони, чтобы его утешить, ведь она всегда его утешала, когда что-то его огорчало. Нет, теперь никто его не утешит, никогда!…

И вдруг Рони услышала, что кто-то произносит ее имя, ясно и четко, но она подумала, что это ей чудится. И она еще горше заплакала, ведь лишь во сне кто-то мог назвать ее по имени. А скоро ей уже ничего больше не будет сниться.

Но тут снова раздался тот же голос:

– Рони, тебе не пора домой?

Она с трудом подняла веки. Перед ней стоял Бирк.

– Там внизу я нашел твою лыжу. Вот удача, а то тебе отсюда и не выбраться.

И он воткнул ее лыжу в снег рядом с ней.

– Тебе помочь?

Тут Рони так громко и безудержно зарыдала, что ей самой стало стыдно, и она не смогла ему ответить. А когда Бирк наклонился к ней, чтобы вытащить ее из сугроба, она обхватила его шею обеими руками и зашептала в отчаянии: