Читаем без скачивания Штрафбат. Приказано уничтожить - Андрей Орлов

– Да когда же это кончится? – исторгла мученический стон Татьяна, переваливаясь на другой бок. – Мне кажется, мы целую вечность трясемся в этой проклятой машине!

Яворский помалкивал. Злобный взгляд скользил по разведчику, капитан потирал «потерпевшую» в драке скулу, и, похоже, остервенело думал. «А ведь этому типу есть о чем подумать, – сообразил Зорин. – Помимо адской мести, на которую он, конечно же, горазд. Пусть не сам он – немецкий агент, но если выяснится, что в его группе обосновался фашист, а он не смог его вычислить, то капитан Яворский несет за это личную ответственность и должен быть наказан самым строгим образом. Как он собирается выпутываться из ситуации? Шансов никаких. Если не вмешается, конечно, случай…»

Полуторка уже гремела по бревенчатому настилу. Сжалась грудная клетка, не продохнуть. Предчувствие? Но что тут может случиться? С оглушительным низким ревом из-под облаков вынырнуло звено истребителей, шедших на малой высоте. Красные звезды на фюзеляжах, одномоторные истребители И-16, «Ишаки». Но фактор неожиданности уже сработал: Зорин машинально втянул голову в плечи, остальные задергались.

– Шмелев, воздух! – всполошился Хлопотов, не видящий, что творится у него за плечом.

– Отставить! – запоздало завопил Зорин. – Это наши!

Поздно. Меньше всего советских летчиков волновала ползущая по мосту полуторка. Они промчались на запад, но перепуганный Шмелев, испуганно вскрикнув, крутанул баранку, утопил до упора газ. Не таким уж обстрелянным оказался этот парень. Спохватившись, завертел баранку в обратную сторону, но «точка невозврата» была уже пройдена. Выстрелило бревно, колесо наехало на край. Второе, третье – кабина накренилась. Перегнулся кузов, кабина, сползающая с воду с пятиметровой высоты, волокла его за собой! Шмелев от страха взвыл, вразнобой заорали остальные. Как в замедленной съемке, с нарастающим ужасом Зорин наблюдал эту заключительную, исполненную драматизма сцену: напрягся Мишка Вершинин, схватился за борт, покраснел, как морковка, пробормотав: «Ну, ни хрена себе!» Вдавило в борт Яворского – физиономия серая от страха. Подскочил, не удержался и рухнул всей массой на визжащую Татьяну Кармазов. Балансировал с удивленной миной Хлопотов, вот он глубоко вздохнул, закатил глаза…

Кабина рухнула с моста и вошла в воду со звучным шлепком. Кузов перевернулся в полете, и люди, обезумевшие от страха, посыпались из него, как горох. Мелькнула мысль: только не по затылку! Зорин сгруппировался, оттолкнулся, обхватил покрепче автомат и, не дожидаясь, пока его прихлопнет трещащая громада, прыгнул в воду.

Холод продрал до костей. Сентябрь – не самое подходящее время для купания. Он камнем шел на дно, оттолкнулся от скользкого ила, едва не зацепившись за какую-то корягу, рванулся обратно. Вынырнул, отфыркиваясь, гребя одной рукой, в другой мертвой хваткой зажав автомат. Там, где сгинула кабина, бурлила вода. Погружался, накренившись, кузов – «Титаник», чтоб его! – колеса еще продолжали вращаться. Кто-то уже плыл на северную сторону, яростно загребая, слева другой, третий. Шумно вынырнул с выпученными глазами Мишка Вершинин – живой! Хотя ему-то ничего не сделается, пловец отменный.

– Леха, ныряй за мной! Шмелева зажало в кабине! – глотнул воздуха и с шумом убрался. Зорин, извернувшись, пристроил «Судаева» за спиной, обе руки теперь были свободны. Глубина на месте аварии оказалась небольшой – метра три. Вырисовывалась кабина полуторки, лежащая на левом борту. Что-то мельтешило перед глазами. Мелькали ноги – Вершинин рвал на себя дверцу. Похоже, удалось.

Когда он подплыл, Мишка уже шуровал внутри кабины. Оттолкнул бедром – мол, двоим тут тесно. Потом заработал локтями, ногами, едва не свернул Зорину нос, вывалился наружу с надутыми щеками и глазами, выпадающими из орбит, начал знаками показывать: наверх!

Вынырнули почти одновременно.

– Кранты Шмелеву, – отплевался Мишка. – Виском ударился, дырка в черепе, бесполезно, на том свете уже… Дьявол, я, кажется, автомат потерял!

– Уверен, что он мертв?

– Ну, нырни, убедись! Мозги из черепа у бедолаги утекают. Черт возьми, Леха, они же уйдут!

А вот подобного исхода они допустить не могли! Добрались в считаные секунды до зарослей тальника, схватились за ветки, свисающие в воду, подтянулись. Трещали сучья, какой-то слон ломился сквозь заросли, топая и тяжело дыша. Не сговариваясь, припустили вприпрыжку по проторенной тропе – вывалились на открытое пространство. Тряслись кусты на опушке, кто-то уже исчезал в лесу. «Почему бегут? – мелькнула мысль. – Ведь не все должны бежать?» Последним, подволакивая ногу, ковылял Кармазов – мокрый, со слипшимся колтуном на голове.

– Кармазов, ни с места!

Тот застыл, словно спину прострелило. Медленно поднял руки, потом опомнился – опустил, повернулся, уставившись злыми глазами.

– Послушайте, парни… Думайте, что хотите, но на фрицев не пашу! Я уже четыре года в Красной армии, окончил радиотехникум в Подольске, работал на гражданке мастером по обслуживанию радиоустановок…

– А чего бежишь тогда, мастер, блин, по обслуживанию?! – зарычал Вершинин, обходя сержанта со стороны леса.

Тот как-то вжал голову в плечи.

– Не знаю… все побежали. Слушай, сержант, не перебарщивай, ты не того поймал!

– Ну извини, приятель, – бурчал Зорин, связывая ремнем запястья за спиной, – кто первым попался, того и поймал. Бегаешь ты что-то не очень быстро.

Тот вырывался, ворчал, что никуда не убежит, однако, чуть позволил случай, отклонил голову и ударил Зорина виском в переносицу. Когда тот схватился за кровоточащий нос, хищно осклабился. Вершинин выматерился, отобрал у Алексея автомат и треснул Кармазова казенником по затылку. Сержант завалился набок.

– Зачем ты его? – простонал Зорин.

– Ну, извини, назад не вернешь, – проворчал Мишка, отдавая автомат. – А тебе с твоей гуманностью, Леха, нужно что-то делать. Не доведет она тебя до добра. Давай-ка догонять эту публику – чует мое сердце, что далеко они в этом лесу не уйдут.

Лес, как на заказ, был практически непроходим. Вроде тайги, только растительность другая. В Новосибирске, где Алексей провел молодые годы, тайга не произрастала. Но несколько раз он ездил с отцом в деревню под Томском и там познал на собственной шкуре, что это такое. Классическая тайга непроходима в принципе. Замаскированные ямы-ловушки, поваленные деревья, горы бурелома, заросли колкого кустарника – и все это цепляется за тебя, тянет к земле, отчаянно сопротивляется любым попыткам сделать несколько шагов. Они рычали от злости, пробивали дорогу телами, вязли в месиве лиан, в причудливом ажурном папоротнике, топтали упругий древовидный молодняк.

– Стоим, ша! – Зорин замер, и Мишка застыл, поводя по сторонам воспаленными глазами. Затаили дыхание. Сработала уловка! Шорох за горкой гниющей древесины метрах в тридцати. Хрустнула, переломившись, упругая коряжина, а они уже по запаху чуяли цель! Метнулись одновременно – один слева, другой справа – с устрашающим рычанием. Мишка еще перекатывался через горку, а Зорин уже нашел глазами объект: Яворский в ободранном кителе, фуражку потерял, волосы слиплись от пота, страх и дикая злоба в глазах. Тот нырнул за дерево, но сплюнул с досады, обнаружив, что его засекли. Попятился, оступился и, ругаясь жутким образом, рухнул коленом в большой муравейник!

– И что ж вы разбегаетесь, как тараканы? Ни с места, товарищ капитан! – крикнул Зорин, вскидывая автомат. Мишка подкрадывался сзади и, судя по гримасе, мучительно гадал, имеет ли он право треснуть по затылку человека, по вине которого располосовал коленку.

– Уймитесь, Зорин! – рявкнул Яворский. Он с ужасом, бледнее мертвого, смотрел на ствол, наставленный в живот.

– Вы не того преследуете! Я честный офицер, у меня заслуги, награды! Черт вас побери, у вас есть в этой жизни хоть что-нибудь святое?

Со словом «святое» у Зорина с некоторых пор ассоциировалась лишь испанская инквизиция.

– Почему тогда бежите, товарищ капитан? Все побежали, и вы за компанию? Простите покорно, но на вашей заслуженной физиономии не написано, что вы не являетесь немецким шпионом! И что нам теперь – вязать вас?

– Заткнись, Леха! – прохрипел севшим голосом Вершинин.

Зорин оборвал тираду… и услышал далеко за деревьями пронзительный женский крик. Стужей окатило – что такое? Он завертелся, пытаясь определить направление. Глухо, далеко… может, померещилось? Но нет, в третий раз завопила женщина – визгливо, душераздирающе. «Странно, – отметил про себя. – Женщина, которую насилуют или убивают, орет несколько иначе. А вот женщину, которую разозлили, которая в неконтролируемой ярости…»

– Кажется, там, – неуверенно ткнул Вершинин подбородком на запад. – Хотя и хрен его знает… нечистая сила, не иначе. – И поежился, в хотя суевериях замечен ни разу не был.

– Говорю же, это не я! – встрепенулся Яворский. – Татьяна с Хлопотовым вперед меня убежали, их и ловите!