Прошёл месяц, потом два месяца, три… Саре-Рут стало хуже. На пятый месяц она отказалась есть.
А когда наступил шестой месяц, она начала кашлять кровью. Дыхание её стало неровным и неуверенным, как будто в промежутках между вдохами она забывала, как надо дышать.
– Ну, солнышко, дыши, дыши же, – говорил Брайс, стоя рядом с ней.
«Дыши, – повторял Эдвард из её объятий, как из глубины колодца. – Пожалуйста, пожалуйста, дыши».
Брайс перестал ходить на работу. Он сидел дома целый день, держал Сару-Рут на руках, укачивал её, пел ей песни.
Одним ярким солнечным утром в сентябре Сара-Рут совсем перестала дышать.
– Нет, нет, этого не может быть! – твердил Брайс. – Ну, пожалуйста, солнышко, дыши, дыши ещё.
Эдвард выпал из рук Сары-Рут ещё накануне вечером, и она больше о нём не спрашивала. Лёжа на полу лицом вниз, закинув руки за голову, Эдвард слушал, как плачет Брайс. Потом он слушал, как в дом вернулся отец и стал кричать на Брайса. А потом отец заплакал, и Эдвард слушал, как он плачет.
– Ты не имеешь права плакать! – кричал Брайс. – Ты не имеешь права плакать. Ты её даже не любил. Ты вообще не знаешь, что такое любовь.
– Я любил её, – говорил отец. – Я любил её.
«Я тоже её любил, – думал Эдвард. – Я любил её, а теперь её нет на свете. Странно это, очень странно. Как дальше жить в этом мире, если здесь не будет Сары-Рут?»
Отец и сын продолжали кричать друг на друга, а потом наступил ужасный момент, когда отец заявил, что Сара-Рут принадлежит ему, что это его девочка, его ребёнок и он сам будет её хоронить.
– Она не твоя! – кричал Брайс. – Ты не имеешь права. Она не твоя.
Но отец был большой, сильный, и он победил. Он завернул Сару-Рут в одеяло и унёс. В домике стало очень тихо. Эдвард слышал, как по комнате бродит Брайс и что-то бормочет себе под нос. Наконец мальчик поднял Эдварда.
– Пойдём, Бубенчик, – сказал Брайс. – Нам теперь тут делать нечего. Мы поедем в Мемфис.
Глава двадцатая
– Ты много видел в жизни танцующих кроликов? – спросил Брайс у Эдварда. – Зато я точно знаю, скольких видел я. Одного. Это ты. Вот так мы с тобой и подзаработаем. В прошлый раз, когда я был в Мемфисе, там как раз давали представление. Люди устраивают разные представления прямо на улице, на углу, а другие люди им за это бросают деньги.
Они шли до города всю ночь. Брайс шёл без остановок, держа Эдварда под мышкой, и всё время с ним разговаривал. Эдвард пытался слушать, но его снова охватило равнодушие. Именно так он чувствовал себя, когда был чучелом, прибитым к шесту в огороде у старухи. Ему всё было безразлично, и он знал, что никогда больше его ничто не будет волновать.
У Эдварда было не только пусто и уныло на душе. Ему было больно. Каждая часть его фарфорового тела болела. Ему было больно за Сару-Рут. Он хотел, чтобы она снова взяла его на руки. Он хотел для неё танцевать.
И он действительно стал танцевать, но уже не для Сары-Рут. Эдвард танцевал для незнакомых людей на грязном перекрёстке в Мемфисе. Брайс наигрывал на губной гармошке и подёргивал лапки Эдварда за верёвочки, Эдвард кланялся, шаркал ножкой, раскачивался, танцевал, кружился, а люди останавливались, тыкали в него пальцем и смеялись. На земле прямо перед ним стояла коробка Сары-Рут, та коробка, в которой девочка держала пуговицы. Крышка коробки была открыта, чтобы люди бросали туда монетки.
– Мама, – сказал какой-то малыш, – посмотри на этого кролика. Я хочу его потрогать. – И он протянул руку к Эдварду.
– Не смей! – сказала мать. – Он грязный. – Она оттащила ребёнка от Эдварда.
– Он гадкий и противный, – сказала она. – Фу!
Какой-то человек в шляпе остановился и стал рассматривать Эдварда и Брайса.
– Танцы – это грех, – сказал он. А потом, после долгой паузы, добавил: – Особенно грешно, когда танцуют кролики.
Человек снял шляпу и прижал её к сердцу. Он стоял и смотрел на мальчика с кроликом долго, очень долго. В конце концов он снова надел шляпу и ушёл.
Тени стали длиннее. Солнце превратилось в оранжевый пыльный шар, который уже готов был скрыться за горизонтом.
Брайс заплакал. Эдвард увидел, как его слёзы падают на асфальт. Но мальчик не переставал играть на гармошке. И всё дёргал Эдварда за верёвочки. И Эдвард всё плясал.
Старая дама, опираясь на трость, подошла к ним совсем близко. И стала сверлить Эдварда глубоко посаженными чёрными глазами.
«Неужели это Пелегрина?» – подумал танцующий кролик.
Она кивнула ему.
«Ну что ж, смотри на меня, – сказал ей Эдвард, дёргая руками и ногами. – Смотри же на меня, твоё желание сбылось. Я научился любить. И это ужасно. Любовь разбила мне сердце. Помоги же мне».
Старуха повернулась и, припадая на одну ногу, пошла прочь.
«Вернись, – подумал Эдвард. – Пожалей меня. Почини».
Брайс заплакал ещё сильнее. И заставил Эдварда танцевать ещё быстрее.
Наконец, когда солнце зашло и улицы опустели, Брайс перестал играть.
– Ну вот, мы закончили, – сказал он. И уронил Эдварда на асфальт. – Я больше не стану плакать.
Брайс вытер нос и глаза ладонью, подобрал коробку из-под пуговиц и заглянул внутрь.
– На еду денег хватит, – сказал он. – Пойдём, Бубенчик.
Глава двадцать первая
Столовая называлась «У Нила». Название было написано большими красными неоновыми буквами, которые то вспыхивали, то гасли. Внутри оказалось тепло, очень светло и пахло жареной курицей, тостами и кофе.
Брайс уселся у прилавка и посадил Эдварда на высокий табурет рядом с собой. Он прислонил кролика лбом к прилавку, чтобы тот не свалился.
– Ну что, мой сладкий, чем тебя угостить? – обратилась к Брайсу официантка.
– Дайте оладьи, – сказал Брайс, – ещё яйца, ну и кусок мяса. Настоящий бифштекс. А потом тосты и кофе.
Официантка перегнулась через прилавок и потянула Эдварда за ухо, потом откинула его чуть назад, чтобы увидеть его лицо.
– Это твой кролик? – спросила она Брайса.
– Да, мэм, теперь мой. Раньше это был кролик моей сестры. – Брайс вытер нос ладонью. – Мы с ним вместе показываем представления. Шоу-бизнес.
– Неужели? – сказал официантка.
На платье у неё болталась бирка, на которой было написано «Марлен». Она посмотрела Эдварду в глаза, а потом отпустила его ухо, так что он снова уткнулся лбом в прилавок.
«Да что там, не стесняйся, Марлен, – подумал Эдвард. – Толкай меня, пихай, пинай. Делай что хочешь. Какая разница. Я совсем пустой. Совсем пустой».
Принесли еду, и Брайс, не отрывая глаз от тарелки, съел всё до последней крошки.
– Ты и впрямь был голодный, – сказала Марлен, убирая тарелки. – Похоже, твой шоу-бизнес – тяжёлая работа.
– Угу, – сказал Брайс.
Марлен сунула чек под кофейную чашку. Брайс посмотрел на чек и покачал головой.
– Мне не хватит денег, – шепнул он Эдварду.
– Мэм, – сказал он Марлен, когда она вернулась налить ему кофе. – У меня нет столько денег.
– Что-что, мой сладкий?
– У меня нет столько денег.
Она перестала наливать ему кофе и посмотрела на него в упор.
– Тебе придётся обсудить это с Нилом.
Как выяснилось, Нил был и владельцем, и главным поваром. Огромный, рыжеволосый, красномордый мужик вышел к ним из кухни с поварёшкой в руке.
– Ты пришёл сюда голодный? – сказал он Брайсу.
– Да, сэр, – ответил Брайс. И вытер нос ладонью.
– Ты заказал еду, я приготовил её, Марлен тебе её принесла. Правильно?
– Ну, вроде так, – сказал Брайс.
– Вроде? – переспросил Нил. И ударил поварёшкой по прилавку.
Брайс вскочил.
– Да, сэр, то есть нет, сэр.
– Я. Приготовил. Еду. Для. Тебя, – отчеканил Нил.
– Да, сэр, – сказал Брайс.
Он схватил Эдварда с табуретки и прижал к себе. Все в столовой перестали есть. Все смотрели на мальчика с кроликом и на Нила. Только Марлен отвернулась.
– Ты заказал. Я приготовил. Марлен подала. Ты съел. Что теперь? – сказал Нил. – Мне нужны деньги. – И он снова стукнул поварёшкой по прилавку.
Брайс откашлялся.
– А вы когда-нибудь видели танцующего кролика? – спросил он.
– Это ещё что такое? – сказал Нил.
– Ну, вы видели когда-нибудь в жизни, чтоб кролик танцевал?
Брайс поставил Эдварда на пол и стал дёргать за верёвочки, привязанные к его лапам, чтобы тот начал потихонечку двигаться. Он достал губную гармошку и сыграл грустную мелодию под стать медленному танцу Эдварда.
Кто-то засмеялся.
Брайс перестал играть на губной гармошке и сказал:
– Он может ещё станцевать, если хотите. Он может танцевать, чтобы заплатить за то, что я съел.
Нил уставился на Брайса. А потом вдруг наклонился и схватил Эдварда за ноги.
– Вот что я думаю про танцующих кроликов, – сказал Нил, размахнулся и ударил Эдвардом о прилавок. Как поварёшкой.
Раздался сильный треск. Брайс вскрикнул. И весь мир, мир Эдварда, стал чёрным.
