Сердце у нее внезапно сжали невидимые тиски; Керри резко остановилась и наклонилась; боль стала невыносимой — она поняла, что означает это письмо.
Но мгновение спустя она заставила себя выпрямиться. Нельзя, чтобы об этом узнали остальные, пока она не придумает что-нибудь. Они впадут в панику, Томас сделает что-нибудь необдуманное. Нет, нельзя, чтобы они что-нибудь узнали, пока она не попытается сделать все, чтобы их спасти.
Но мистер Реджис дает ей всего четыре недели!
Охваченная отчаянием, Керри пошла дальше; она шла, как сомнамбула, к озеру, а мысли ее метались в исступленном поиске способа, как избежать катастрофы. Но это было невозможно — у нее нет ни денег, ни ценностей. Выхода нет, надеяться не на кого, только на мать…
Нет, только не это! Ни в коем случае! Она, шатаясь как пьяная, поднесла руку к глазам и крепко зажмурилась. Слезы жгли ей глаза, но она заставила себя идти дальше, велела себе двигаться, думать, что она и делала почти бессознательно, пока не поняла, что стоит на коленях у могилы мужа с маленьким крестом в изголовье. Рука ее сжимала ужасное письмо.
— Ты лгал мне, Фрейзер!
Она верила ему, когда он говорил, что все будет хорошо. Действительно, ему-то теперь хорошо, упокой, Господи, его душу, потому что он умер прошлой осенью. Но он оставил ее в трясине, и она понятия не имеет, как оттуда выбраться.
Керри оглянулась на маленькое кладбище, на берегу озера, где были похоронены предки Маккиннона и он сам. Она старалась заглушить возмущение, с которым сражалась каждый день. Не следует ей так возмущаться — бедный Фрейзер, он был вовсе не стар, всего лишь тридцать четыре года, когда отправился на встречу со своим Творцом. Керри заморгала и провела ладонью по лицу.
И оно снова пришло к ней — облегчение от того, что его больше нет.
Осталась только долина.
И люди, за которых Керри несла ответственность. Она даже не знала, на протяжении скольких поколений Маккинноны жили в этой долине. Они ловили рыбу в маленьком озерце, которое питали воды большого Лох-Эйгг, возделывали полоску земли, которая в хорошие годы давала много ячменя. Дед Фрейзера, член совета во времена старой клановой системы, был довольно удачлив — он владел несколькими акрами собственной земли, которые, в конце концов, перешли к ее мужу. Вдобавок к этой земле они арендовали землю у барона Монкриффа и жили припеваючи. То есть жили, пока Фрейзер не занемог, и с тех пор счастье от них отвернулось — скот подыхал, ячмень губили засухи.
Она понимала, что дело плохо, конечно же, понимала — но не понимала, насколько плохо.
Будь он проклят, этот Фрейзер! Только когда муж умер, она начала осознавать всю бедственность своего положения. Едва она успела его похоронить, как пришло первое письмо — из Шотландского банка. В нем сообщалось, что за Фрейзером числится недоимка в виде неуплаченных налогов на собственность, что проценты по займу — займу, о существовании которого она не подозревала, — должны быть выплачены и кредиторы с нетерпением ждут, когда им заплатят.
И словно этих ошеломляющих сообщений было недостаточно, пришло второе письмо — от ее матери, в котором та требовала, чтобы Керри немедленно приехала к ней в Глазго.
Керри не знала, какое из двух писем больше ее напугало.
Письмо из Шотландского банка она легкомысленно проигнорировала. Все, о чем в нем говорилось, было ей тогда непонятно, и к тому же в тот момент она была слишком напугана письмом от матери, религиозной фанатички, которая считала, что все человечество погрязло в грехе, и в первую очередь — ее дочь Керри.
Она развернула полученное сегодня письмо от матери, охваченная каким-то болезненным любопытством. Письмо начиналось с нравоучений по поводу Славы Господней, греховности Его детей, недостатков Шотландской церкви и, разумеется, перечисления грехов самой Керри. Заканчивалось оно обычным требованием приехать в Глазго, но — что интересно — преподобный Тейвиш лично соизволил приписать одну строчку, в которой призывал ее с уважением отнестись к пожеланиям матери, отринуть искушения плоти и немедленно приехать в Глазго — только там она сможет обрести чистоту души и тела. Керри закатила глаза и сунула письмо в карман серой юбки.
Она чиста и останется таковой до конца дней своих, но в Глазго она не поедет.
Она подумала о Томасе.
Томас Маккиннон был неуживчивым родственником Фрейзера, за всю свою жизнь ни разу не высунувшим носа за пределы Гленбейдена — хотя каждый день грозился это сделать. Томас любил эти края. Он хорошо знал долину, знал, какой от нее может быть толк. Он считал, что земля здесь не в состоянии долго кормить крупный рогатый скот, потому что пастбища не богаты и не обширны, — но для овец она очень хороша. Будущее за овцами и ячменем, говорил он, овцы и ячмень принесут прибыль, и Керри сможет расплатиться с долгами Фрейзера.
Но… чтобы перейти от крупного скота к овцам, Томас убедил ее занять деньги, необходимые для покупки овец. Он сказал, что если в этом году они получат прибыль от крупного скота, то смогут выплатить половину одолженной суммы, и они уже были на полдороге к этому. Томас даже подумывал одолжить деньги в банке, чтобы купить первую дюжину овец. Но тут пришло то письмо из банка, и, оправившись от потрясения, Томас быстренько придумал новый план — взять в долг у барона Камерона Монкриффа.
Керри считала, что одалживать у лорда отвратительно, но замысел Томаса не шел у нее из головы — отчасти потому, что больше ей некуда было обратиться, отчасти же потому, что в последние два года жизни Фрейзера Камерон Монкрифф был очень частым гостем в их доме.
Монкрифф, богатый землевладелец, жил в Гленбейдене на берегу Лох-Эйгг. Керри как-то услышала, что он владеет тысячью голов овец. Она не задумывалась над тем, правда ли это, но знала, что он жил на широкую ногу. Когда Фрейзер был здоров, он часто заезжал в обновленный дворец Монкриффа и один раз даже возил ее туда на летний бал. А когда здоровье Фрейзера пошатнулось, Монкрифф неоднократно приезжал в Гленбейден. С его стороны это было проявлением внимания, и Керри оценила его заботу о муже.
И все же в этом человеке было что-то такое, отчего ей становилось неловко — так же неловко ей было только с его сыном Чарлзом.
Она не призналась бы в этом ни одной живой душе, но себе-то она может признаться. Чарлз Монкрифф — это десятилетний ребенок, заключенный в тело тридцатилетнего мужчины. Дело было именно в этом теле мужчины и в том, как он смотрел на нее… От взглядов бедняги Чарлза ее начинал бить озноб.
Керри снова посмотрела на письма, стараясь справиться с охватившим ее страхом. Насколько она могла понять, письмо от мистера Реджиса оставляло ей два варианта. Можно смотреть, как обмеривают то, что осталось от земли Маккиннонов, как повышают ренту, как арендаторы теряют свои дома. Им придется переехать в Америку или на скалистые побережья, где они будут разводить морские водоросли. А сама она будет вынуждена уехать в Глазго к матери.
