Читаем без скачивания Пал Вавилон - Сергей Шведов

В глубине холма от подземного колодца по каменным ходам расходились каморы с ржавыми махинами и обвисшими проволоками. Шаманов туземных когда–то скинули в эти каморы через боковые отводы, которые выходили наружу на склоны холма, как отнорки лисьей норы. Ни один поганец наружу не выбрался. Всяка жива тварь неминуемо погибала там внизу, потому как нечистой силы была заточено в холме немеряно. Говорили, что боковые каморы и дно колодца усеяны костяками людей и четвероногих тварей, такова была губительная сила незримого сияния, какое исходило от древнего военного снаряда. Как говорили туземные тунгусы, этот смертный свет могли видеть только слепые шаманы.

Таких холмов с губительными снарядами в их недрах в округе было немало. Предки знали, как согнать с лика земли нечистую силу и запечатать её в железный снаряд, чтобы смерть ввек не вырвалась наружу.

Само навершие холма было срезано, как ножом, и накрыто толстенной крышкой как бы для огромадного печного горшка. Сделана та покрывка была из железа и рукотворного камня. Такая прочная, что до досе не провалились в дыру каменного колодца. От круглой крышки расходились вверх крутыми уступами три кольца из такого же рукотворного камня. На уступах было удобно сидеть в три ряда — самое место для веча. Если глашатай станет на серёдке крышки, его всем и каждому видно.

На этих круговых уступах в окружении дубовой рощи и восседало вселенское вече Припечорского края, когда надо было судить еретиков из знатных родов, дабы смертный приговор был устрашён для остальных замогильной тайной узилища запечатленных под землёй бесов. Простых смердов судили сами воеводы или архиреи, а то и простые попы, всегда скорые на расправу.

Босого нарядчика Большого и Малого острога в одной длинной рубахе, со связанными за спиной руками поставили перед железной клеткой с раскрытой дверцей. В ней после суда заключали приговорённого, а клетку с жертвой относили на костёр.

Собравшиеся воеводы, бояре и высокие церковные иерархи важно восседали на круговых уступах, уставив взоры в самую серёдку каменной покрывки холма, где сейчас высился всем своим величием игумен Большеострожского монастыря.

— Некогда нарядчик, а отныне простой пеший ратник Тимофей, ответствуй миру и клиру, где вражеский соглядатай Никитка Афанаськин, которого ты приютил на ночлег?

— Далеко отсель. Он ещё затемно отплыл вниз по реке.

— Почему не заковал татя?

— Он у меня ничего не украл, с какой стати он мне тать!

— Признайся, он соблазнял тебя красотами чужих земель?

— Да, он показал мне картину мира, на харатье отображенную.

— И ты возжёгся страстию к любозрению греховных соблазнов в заморских местообиталищах поганых?

— Да, хотелось бы весь божий мир повидать.

— Он прельщал тебя запрещёнными науками и искусствами?

— Да, он растолковал мне, что значит древнее слово технология.

— И ты хотел бы изучить те бесовские технологии?

— Да. Ещё я хочу, чтоб мой народ жил достойно расповсюдно, а не таился в таёжной топи.

— Вот она ересь как на духу! — изрёк обвинение игумен. — Не бывать тому! Как жили предки от веку в тиши и благости под благовестом колокольным, так и будут жить наши потомки. Как в лесах от греха и искуса таились, так в глуши и останемся. Святость будем блюсти, потому как мы — удерживающая сила, спасающая землю от погибели. Изведут древлерусский люд — погибнет всё людское на земле.

— А не в писании ли сказано, что после апокалипсиса останется вживу на Северах един только народ рослый и сильный, который унаследует всю землю? Не о нас ли сие было сказано?

— Ересь! Не дозволено древлеправославным в чужие земли по морю ходить да по дальним дорогам шествовать, золото колдовством из земли добывать, булат ковать, махины строить и технологии заводить! — громко стукнул посохом игумен о железокаменную крышку гибельного колодца, где была заточена смерть.

— Эти запреты мракобесы воровски вписали в святоотеческие книги, старче! — нетерпеливо дёрнул плечом связанный воевода Тимофей, стоя подле клетки, куда сажали грешников, подлежавших сожжению. — В старину по морю железные корабли ходили, по небу железные птицы летали и звёзды вживу по воле человеческой хаживали, а звездочёты их с земли наблюдали в подзорные трубы. Вселенские небоходы на иные планиды добирались, а мы выродились до туземных таёжников, потому что знания древних предков похерили.

Сидящие на круговых уступах лучшие люди, толстосумы и потомки знатных родов, вскочили и громко вознегодовали, грозя богохульнику кулаками:

— Ересь царя–антихриста Петра возродить хочешь? Науки вьюношам и танцы девкам преподать?

— От костей Петра Великого за пять тысяч лет, поди ты, и праху уже не осталось, а вы, высокородные толстосумы, его поминаете, как вчера только с ним видались. И ты, отец игумен, с ним, как с живым, каждым днём бранишься. Не смешно ли?

— Потому как он Русь погубил и на церковь древлеправославную покусился, осиротив её без патриархов, — гневно пророкотал игумен.

— Церковь Христову погубил не Петр Великий, а византийский император Константин Великий, который ещё в 325 году от рождества Христова согнал иерархов на Никейский собор, чтобы они перетворили живородную апостольскую церковь в государеву прислужницу.

— Богохульство только усугубляет твою вину, грешник велий Тимофей, — пригрозил игумен костлявым пальцем.

— А разве не Константин велел трактовать писание, что всяка власть от бога, кака она б ни была? Не император ли византийский навязал народу извечное смирение перед гнётом власти, яко Христос терпел и нам велел? Хрестьянин должен терпеливо сносить насилие властей, платить налоги, мучиться всю жизнь. И позволить себе только боязливо возмечтать о счастье на небесах после смерти? Не Константин ли заставил хрестьян выдавать семейные и деловые тайны на исповеди перед духовником? А духовник ведь зависим от мирских властников, которые оделяют церковь богатством. Хрестьянин обязан добывать свой хлеб в поте лица своего и безропотно отдавать его попу и господину?

— Так сам господь Адонай Элохим Саваоф рассудил — Сим молитву деет, Хам жито сеет, Иафет власть имеет.

— Не господь, а вы так рассудили, высокородные да избранные. Потому и народ в темноте держали, чтобы на его горбу ехать. Хрестьянину, поди ты ж, грамота ни к чему, только — аз, буки, веди. И книги тоже — псалтырь да букварь. Ухищрялись, как бы увести народ в темноту от света учения Христова, по словам апостола Иоанна: «Ваш отец диавол; и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи». И вы людей розномыслящих жжёте, чтобы с ними уничтожить истину, дабы она не открылась другим.

На вселенском вече такое началось! Степенные высокородные мужи и вельможные толстосумы уже не кулаками грозили, а обнажили мечи, и, размахивая ими, грозя грешнику, да чуть друг другу в давке носы не отсекли.

— В яму тово Тимошку, да в железа!

— В срубе огненном гореть грешнику!

— Все семя его греховное извести — перебить весь поганый род от старцев до младенцев!

Игумен воздел пастырский посох над головой, чтобы усмирить всех горящих благородным негодованием мужей. Высокородные толстосумы спрятали оружие, притихли и снова степенно уселись, надувшись от спеси до одышки. Власть чинного порядка требует.

— Ты сам себя приговорил, отставной нарядчик Тимофей! Там за часовней уже открыта тесовая покрышка над глубокой ямой, где поставлен огненный сруб для тебя. Яму ту мы от дождей берегли, покрышку соорудили, каб не намокла солома, какой воспылать жарко предстоит. Скажи последнее слово в своё оправдание — не отрекаешься от намерения покинуть святые намоленные места и отправиться созерцать чужие земли?

— Нет, не отрекаюсь. Мир хочу своими глазами посмотреть, чужой порядок жизни увидеть и сравнить с нашим.

— Не любите мира, ни того что в мире, окаянные! Никуда из тёмного лесу я свой древлеправославный люд на отпущу. Пять тыщ лет народ наш в болотах таёжных и тундряных от соблазнов греховных спасался и тем жив остался.

— Тебе, батька, дай волю, так ты ещё тьмы и тьмы веков русский народ в болоте гноить станешь на радость извечному врагу. И при том мошну монастырскую набивать не забудешь вдовьими да сиротскими полушками и шелегами.

— Так не отрекаешься, еретик, от намерения завести в народе науки, технологии да искусства всякие?

— Не отрекаюсь. Особенно любо мне искусство книгопечатное, технологии которого пока не ведаю.

— Искусства от слова «искус» пошли. Не бес ли тебя искусил под личиной заморского купца?

— Вы сами беса тешите, а не богу служите!