Ходж все больше терял терпение, выкликая ее имя. В ответ на его вопли вдалеке раздался густой лай, гулко прокатившийся по ночной тишине. Заслышав четвероногого сторожа, Ходж тут же умолк. У Розамунды засосало под ложечкой и часто-часто забилось сердце: ведь пес мог накинуться и на нее. Чтобы хоть как-то защититься от собачьих клыков и когтей, она обмотала накидкой голову и руки.
Время шло. Никто на нее не накидывался, не впивался слюнявой пастью, не давил мускулистыми лапами. И Ходжа тоже больше не было слышно. Розамунда перевела дух и осмелилась немного размять затекшие ноги, прикрытые тяжелой суконной юбкой. Выжидая, она прикрыла глаза, а потом незаметно уснула, прижавшись к трубой жесткой коре, словно это была подушка.
Сэр Исмей де Джир с удовольствием протянул к огню переобутые в комнатные туфли ноги, наслаждаясь уютным теплом. Потолок в апартаментах здешней гостиницы, безусловно, низковат, но постельное белье было чистым, а пол устилали свежие циновки. Как ни странно, тут хорошо кормили, и вино подавали вполне приличное. Он был приятно удивлен, что под простой соломенной крышей «Приюта пастухов» нашел совсем не то, что ожидал. А ожидал он прокисшее пиво, черствый хлеб и кишащие блохами трухлявые соломенные тюфяки. Он зевнул, потом еще раз. Вообще-то он строго-настрого приказал себе бодрствовать — покуда нянюшка не доложит ему перед сном, как нынче чувствует себя дочь. Однако, сидя у нежащего его огня, очень трудно было выполнять приказ.
Его мысли перенеслись в сегодняшнее утро, к той девушке, которую он видел на тракте. Его сердце и сейчас сжималось, стоило только вызвать из памяти прекрасное девичье лицо. Он узнал бы его в любой толпе. Говоря по правде, она заметно похожа на свою мать, но и сходство с иным существом несомненно. Эти пышные, блестящие, с ореховым отливом волосы, эти огромные карие глаза с золотыми и зелеными искрами, отороченные густыми ресницами, эта безупречная кожа, эта гордая статная фигура — вылитая леди Розамунда Лэнгли в лучшую ее пору, когда красота ее гремела по всему краю. Разве что подбородок маловат, да уж слишком тонка, до болезненности. Крестьянская девчонка Джоан, бесспорно, сотворила копию более совершенную, нежели оригинал.
При воспоминании о встреченной утром красотке губы сэра Исмея невольно складывались в улыбку. Непростительно позволить такой крале прозябать в Виттоне, там, небось, все то же, что и двадцать лет назад. Окажись эта девушка при дворе, она стала бы лакомой приманкой для королей и принцев. Но ей, скорее всего, придется выйти замуж за кого-нибудь свинопаса и наплодить с ним ораву сопляков. Если, конечно… Сэр Йемен задумчиво потер подбородок. Может статься, он сам распорядиться ее будущим, внесет перемены. Было времечко, когда он лелеял относительно этой крошки грандиозные планы.
Погруженный в раздумья, он не расслышал робкий стук в дверь. Постучали сильнее, и он, выпрямившись в кресле, приказал войти. Нянюшка почтительно присела, бросив завистливый взгляд на яркий очаг.
— Что скажешь, женщина? Есть какие-то вести? — спросил сэр Исмей, не потрудившись даже взглянуть на усталое лицо вошедшей. А если бы взглянул, ему бы не пришлось ничего спрашивать. Плечи ее были сгорблены, а темные глаза тусклы, в них таилась покорность неодолимой беде.
— Коли вы о добрых вестях пытаете, господин, таких у меня нету.
— А дурные?
— Дурных-то полон рот.
Встревоженный ее словами, сэр Исмей вскочил на ноги:
— Говори же, не томи меня.
— Госпожа моя вся горит, жарче августовского солнца. Мазь знахарки совсем не помогла. Я уж втирала, втирала, аж руки ломит. В ее спаленке студено, ровно в склепе, а касаточка наша горячей огня.
— Я сейчас подойду. Знахарка здесь?
Женщина пожала плечами, давая понять, что у нее нет ни времени, ни желания выяснять, где знахарка.
— А на что она вам. Она сказала, что сделала для госпожи все, что могла.
Сэр Исмей спешно стал натягивать отороченный мехом халат, на ходу пропихивая руки в рукава, и ринулся к двери. Лицо его стало чрезвычайно мрачным и угрюмым.
Они на ощупь спустились по узенькой лестнице и пошли вдоль забранной панелями стены. В конце коридора горел светильник, от его неровного пламени по потолку метались огромные тени. Господин и нянюшка торопливо приближались к покою больной. Когда сэр Исмей подошел, охранники, стоявшие у двери, почтительно его приветствовали. Обычно сэр Исмей отвечал им какой-нибудь шуткой, но в этот раз он никого и ничего не замечал, подавленный дурными новостями о состоянии дочери. Нет. она не оставит его… Она должна, должна поправиться… и как можно скорее… иначе — крах… Он толкнул дверь комнаты и вошел. Его обдало холодным воздухом. Две плачущие женщины тут же вскочили и, пятясь, сделали реверанс, потом поспешили прочь.
Сэр Исмей взглянул на лежавшую на узкой постели юную свою дочь, и сердце его мучительно дрогнуло. Точеное личико было словно из воска, белее подушки, на которой покоилась ее голова, зато на щеках горели два алых пятна. Он провел рукой по лбу страдалицы — просто огонь…
— Душа моя, — прошептал он, преклоняя колени, не чувствуя, как колкая солома впивается в его кожу. Ты меня слышишь, душенька? — Его властный голос был непривычно нежен.
Девушка со стоном к нему повернулась, бормоча что-то непонятное. Лишь спустя две-три минуты он понял, что она лопочет по-французски. Но речь ее лилась бессвязно. «Она же бредит, — ужаснулся он. Бред, и эта страшная лихорадка… его девочка может умереть!»
От этой мысли сэр Исмей весь похолодел. Нет, она не должна погибнуть! Он не допустит этого! Она же единственное его дитя! Господи, только не сейчас, ведь он только что забрал ее из Франции, чтобы поправить ее свадьбой свои дела. Он гак надеялся на этот союз, который должен был укрепить его пошатнувшиеся позиции на воинственном Севере. Замужество дочери сулило ему столь необходимую поддержку, целую рать опытных вояк, богатство и такого зятя, о котором можно лишь мечтать. Само небо послало ему могущественного Генри Рэвенскрэгского в ответ на горячие мольбы: этот северянин обладал огромной властью и влиянием и был в альянсе с кланом Перси, то есть с некоронованными королями Севера. Сэр Исмей не мог допустить, чтобы все это безвозвратно ускользнуло от него…
Лорд Исмей взял в руки влажную тряпицу, лежавшую на столике, и положил ее на пылающий лоб своего дитяти. Потом велел нянюшке принести чистой воды. Та покорно удалилась.
Он вдруг почувствовал себя очень усталым, ощутил, как ослабело уставшее сердце и как жаждет отдохновения тело. Равнодушная действительность не посчиталась с его амбициями, они лопнули как свиной пузырь. Он знал, что, если свадьба не состоится, со всеми заветными надеждами рано или поздно придется расстаться. Без его изнеженной дочери ему не добиться союза с Рэвенскрэгом, — стало быть, в грядущем ему рассчитывать не на что… Исмей де Джир, припав лбом к покрывалу, молил Господа не забирать ее. Не зная ни строчки из Писания, он уповал на то, что истовость и искренность молитв искупят его невежество и грехи.
