Здесь их взорам открылось поистине восхитительное, потрясающее зрелище. Солнечные лучи, рассеянные слоистым нефритовым шлейфом водопада, ровным мерцающим светом озаряли золотых идолов, стоящих вдоль неровных стен, покрытых известковыми потеками. Драгоценные камни, украшавшие фигуры истуканов, излучали неяркое разноцветное сияние, придавая внутренней поверхности пещеры удивительное сходство с ночным небесным сводом, со всех сторон обступившим каменного горбоносого идола Уицилопочтли, перевитого рубчатыми змеиными туловищами. Казалось, каменное чудовище с выпученными рубиновыми глазами размером с орлиное яйцо стоит в центре огромного, безграничного мира, где все, начиная от крошечной букашки и кончая звездой или планетой, находится в его полной, беспредельной власти. И тут всем — за исключением, быть может, старого Тилькуате — стало просто очевидно, что тот, кто овладеет этими сокровищами, может стать повелителем если не всей Вселенной, то, во всяком случае, той ее крошечной доли, что называется планетой Земля.
Овальную площадку у подножия идола озарял бледный свет крупных, грубо ограненных алмазов, почти замкнутым кругом расположенных чуть выше неглубокой каменной чаши, и в этом свете глаза дона Росендо различили какую-то темную беспорядочную массу, похожую на вымерший муравейник. Тут его на миг ослепила яркая вспышка воспоминания: золотые идолы, грозный Уицилопочтли и страшная, раздирающая боль в груди, сотнями кинжалов пронзающая сердце. «Сердца, — вдруг с отчетливой ясностью понял дон Росендо, — человеческие сердца! Мир, вселенная Уицилопочтли держится на строжайшей бухгалтерии: жизнь на жизнь, сердце на сердце! Все подсчитано, и для того, чтобы мое сердце билось так, как оно бьется сейчас, чуть сильнее обычного, сердце Роке должно было лечь к ногам жестокого божества! Но почему обязательно жестокого? Он был милостив по отношению ко мне, я живу, и это, быть может, есть лишь проявление некоей высшей воли, чьим немым слугой является это каменное страшилище?.. И он, Уицилопочтли, будучи неподвижен, исполнил этот приказ руками старого Тилькуате, как Верховный Суд руками ничтожного ссыльного стряпчего привел нас с Касильдой в эти дикие земли и поставил лицом к лицу с одним из величайших творений человеческого гения!»
И вдруг дон Росендо поймал себя на мысли, что сам вид сокровищницы не вызывает в нем никаких алчных чувств. Все низкие, полуживотные устремления, инстинкты, которые можно было бы с лихвой удовлетворить посредством обращения хотя бы одного из золотых идолов в звонкую монету, ассигнации или банковский счет со многими нулями, отступили, да и само тело словно растворилось в мерцающем свете подземелья, обнажив душу молодого человека и окружив ее фантастическими образами этой маленькой вселенной во главе с бесстрастным горбоносым Уицилопочтли. «Душа, истина, вселенная едины, — продолжал размышлять дон Росендо, — и тогда нет заблуждений, есть лишь беспредельное торжество ликующего духа, не ведающего ни добра, ни зла и лишь снисходительно предоставляющего нам судить о степени совершенства его творений!..»
Какой-то шум за спиной отвлек дона Росендо от возвышенных мыслей; молодой человек быстро оглянулся и едва успел перехватить занесенную над ним руку с широким кинжальным клинком. Ему, можно сказать, повезло: один из индейцев дона Манеко, ползком, как змея, проникший в пещеру, не осмелился осквернить святилище звуком выстрела и запахом порохового дыма. По-видимому, пока дон Росендо и его спутники, не исключая и самого Зорро, находились под гипнотическим действием открывшейся перед ними картины, свободные от этих влияний преследователи достигли входа в пещеру и бросились в последнюю атаку. Едва дон Росендо оглушил своего противника набалдашником кинжальной рукоятки, как под высокими сводами беззвучно заклубились сизые пороховые дымки, а искры, высекаемые из золотых истуканов, лишь наглядно подтвердили то, что среди спутников дона Манеко оказалось не слишком много богобоязненных аборигенов.
Расстояние между противниками было почти ничтожным, порой бандиты стреляли практически в упор, но странный слоистый свет подземелья словно удваивал силуэты дона Росендо и его спутников, отчего револьверные пули раз за разом лишь пробивали бесплотный воздух и, впиваясь в сверкающие фигуры идолов, озаряли сумрачные внутренности пещеры колючими золотыми брызгами. Но даже при таком положении дел стычка не могла оставаться бескровной до бесконечности; рано или поздно частый свинцовый град настиг бы кого-нибудь из участников экспедиции.
Дон Росендо отстреливался почти не целясь, навскидку, чувствуя ладонью резкие толчки револьверной рукоятки и мельком отмечая падение возникающих в просвете входа силуэтов. Он отстреливался и отступал, всей кожей, всем своим существом чувствуя близкое присутствие Касильды, Зорро и Тилькуате. Звуки выстрелов уже не различались как отдельные, но слились в сплошной треск, какой стоит над площадкой для молотьбы маиса. «Здесь или всем выжить, или всем пропасть! — бешено колотилась мысль в голове дона Росендо. — Но теперь спасти нас может только чудо! Или Зорро?! Ведь он появляется лишь тогда, когда все остальные средства оказываются исчерпаны!..»
И тут, словно в ответ на эти мысли дона Росендо, из глубины пещеры ударил яркий сноп света. Ослепленные преследователи замерли в самых неожиданных, причудливых позах, и этих нескольких мгновений хватило на то, чтобы дон Росендо и его спутники отступили и оказались под прикрытием каменного Уицилопочтли. Сам Зорро с двумя револьверами знаками дал понять дону Росендо и Касильде, чтобы они двигались в глубь пещеры следом за Тилькуате, который уже поджидал брата и сестру при входе в узкую, уходящую вверх галерею. Времени на возражения не было, оставалось лишь повиноваться.
Дон Росендо отходил последним, прикрывая Касильду от возможных рикошетов и стреляя в бандитов, ладонями прикрывающих глаза от ослепительного луча огромного алмаза, вправленного в лоб между огромными надбровными дугами Уицилопочтли. Попасть в Зорро молодой человек не боялся: таинственный незнакомец был надежно прикрыт со спины каменным истуканом, а в случае отступления мог обойти идола с другой, недосягаемой для пуль дона Росендо стороны. Что будет в конце спасительной галереи, дон Росендо не знал, но старый Тилькуате так уверенно вел Касильду по плоским широким ступеням, что у ступавшего за ней брата уже не оставалось никаких сомнений в том, что этот путь приведет их к спасению.
Но как же Зорро?.. Неужели этот таинственный благородный сеньор найдет свою смерть в святилище от пули какого-нибудь презренного безродного подонка вроде мсье Жерома?.. Дона Росендо разрывали противоречивые импульсы; он то оглядывался назад, пытаясь в сумраке галереи различить человеческий силуэт, то устремлялся следом за Касильдой, не решаясь оставить ее на попечение старого индейца. А тот, словно повинуясь некоей высшей воле, все шел и шел по плавно скользящей вверх лестнице.
