Читаем без скачивания Нить неизбежности - Сергей Юрьев

— Барышня! — Казалось, он даже слегка обрадовался её появлению. — Глотнёте? А то — это последнее. Больше, наверное, тю-тю… Совсем тю-тю. Лилль — сволочь. Тихушник. Всё выжрал.

— А где Тлаа? — спросила она у аборигена, осторожно присев рядом.

— А Тлаа? Тлаа тоже тю-тю… Лилль туда нырнул — и всё. — Он протянул Дине ёмкость. — Прощения просим, но стаканов не держим.

Она взяла бутылку, обтёрла горлышко полой укороченного платья и сделала большой глоток. Почему-то ей сразу же стало легче.

Восход Огорчённой Луны, Пекло Самаэля.

Как только они вышли из зарослей, впереди обнаружилось раскинувшееся до горизонта плоское пространство, покрытое потрескавшейся сухой глиняной коркой, посреди которого лежал на боку океанский пароход.

— Что это? — успел спросить Онисим, прежде чем сообразил, что здесь любые вопросы либо нелепы, либо бессмысленны.

— Временная база, — доложил старшина Тушкан, не забывая бдительно всматриваться в горизонт. — Пока здесь окопались. Ну с вами-то мы точно куда-нибудь прорвёмся. — За те полтора часа, пока они продирались через лес, последнюю фразу старшина повторил уже раз десять, с особым смаком произнося волшебное слово «прорвёмся».

— А ты у меня спроси, — потребовала Лида, не отрывая взгляда от раскинувшегося впереди пейзажа.

— О чём? — не понял Онисим.

— О том. Я знаю, что это. Патрик Бру «В ожидании ветра». Есть такая картина у нашего местного живописца, добропорядочного островитянина. Он меня пару раз выгуливал по своим полотнам. Только после «Потрохов святого остолопа» мне его самого видеть тошно.

— Странно это всё.

— Ничего странного, — вмешался в разговор Ипат. — Ничего странного. У Самаэля и прочих Равных слишком бедная фантазия, чтобы слепить что-нибудь своё. Вот они и тащат сюда всё, что приглянётся, — всё нелепое, абсурдное, извращённое, всё, что пахнет паранойей. Кстати, этот Патрик ещё жив?

— Наверное. — Лида пожала плечами. — Его недавно Рано видел с какой-то девицей из новеньких.

— Хорошо.

— Что хорошо? Что?! — не выдержала Лида, которая ещё не отошла после парада мертвецов перед троном Ромена. Сорвавшись на ведьму, она выпустила лишь ничтожную часть накопившегося нервного напряжения. — Ты, призрак бродячий! Тебе всё хорошо! Ты уже сдох и не воняй тут. А я жить хочу — долго и счастливо.

— А я, думаешь, не хочу?! — перекричал её старшина Тушкан. — Смотри. — Он расстегнул воротник и обнажил уродливый рубец под левой ключицей. Смертельная рана тут же открылась, из неё полилась чёрная кровь, а лицо самого сержанта стало синим и покрылось багровыми пятнами.

— Отставить! — скомандовал поручик Соболь, видя, что Лида побледнела и вот-вот потеряет сознание. — Прости её, старшина, — она просто девчонка, живая и глупая.

— Есть, — коротко ответил Тушкан, возвращая себе обычный человеческий облик. — Только пусть она…

— Я не буду… — Лида с трудом подавила приступ тошноты. — Я не буду больше. Я правда дура…

— Все бабы — дуры, — рассудительно заметил старшина, давая понять, что инцидент исчерпан.

— Так вот, — как ни в чём не бывало продолжил Ипат, — если этот Патрик жив, значит, где-то поблизости должен быть выход — прямо в чрево пустого духа. Только надо знать, куда идти.

— А тут, куда ни иди, один хрен жарко, — сообщил рядовой Громыхало, который шёл замыкающим. — И тоска тут смертная. Одно развлечение — пострелять всяких тварей. Может, побыстрей ходулями двигать будем, а то меня там Лукреция заждалась, и жрать охота уже как из пулемёта.

— Нет! — Ипат осторожно наступил на глиняную корку, как будто пробуя её на прочность. — Здесь нельзя дважды оказаться в одном месте.

— Да ты гонишь, монах! — взревел Громыхало, но в тот же миг сверху донёсся оглушительный рёв. Голубое небо с розовыми прожилками лопнуло, открывая утыканную звёздным бисером черноту. Посреди неё возник раскалённый шар, который, оставляя за собой дымный след и разбрасывая во все стороны искры, неторопливо приближался к земле.

— «Огорчённая луна», — сказала Лида, провожая взглядом явление. — Эту дрянь тоже Патрик намалевал.

Несколько ошмётков окалины просвистели у них над головами, врезались в сосны, и хвою мгновенно охватило ревущее пламя. Огненный шар, замедлив полёт, повис над громадой корабля и вдруг сорвался вниз. Посреди пустыни образовалось огненное озеро, которое медленно раздвигало свои берега. Вскоре осталась лишь узкая полоска земли между пылающим бором и морем жидкого огня.

Никто не сказал ни слова — теперь, когда выбора уже не было, исчез и повод для споров. Трое умерших и двое живых, зажатые с двух сторон пламенем, бежали вдоль пылающих сосен туда, где из-за горизонта выглядывали две заснеженные вершины.

Они даже не сразу заметили, когда ревущее пламя осталось позади, а горы превратились в женскую грудь, и с двух живых трепетных вершин стекали потоки молока. Рядовой Громыхало первым, не дожидаясь команды, бросил автомат на нежно-розовый берег, вошёл по колено в молочную реку, упал на четвереньки и начал пить густую тёплую жидкость, словно бык, пришедший на водопой. Его примеру последовал старшина, но сделав несколько глотков, зачерпнул молока в котелок, висевший у него на поясе рядом с подсумком, и протянул его поручику.

— Держите Вашбродь! Чистые сливки.

— Онисьим, что это? Смотри! — Лида указывала на противоположный берег. Оттуда надвигалась ломаная шеренга обугленных скелетов, почти все они были при оружии и в касках, покрытых окалиной, а некоторые несли стандартные ящики с патронами.

Брат Ипат на всякий случай положил ладонь на рукоять меча, а Лида передёрнула затвор.

— Эй, девка, не шали! — Громыхало погрозил ей пальцем. — И ты, парень, тоже ножичек свой спрячь. Свои это. Свои. А вы, Ваше Благородие, что — своих не узнали?

Скелеты уже входили в молочную реку, постепенно погружаясь в неё с головой, а через пару минут над поверхностью, но уже у ближнего берега показались унтер Мельник, рядовые Конь, Лом, Зяма, Леший, Торба, Жук, сержанты Сыч и Грива… Всего шестнадцать единиц живой силы при двух ручных пулемётах и трёх гранатомётах. А за ними возникла шеренга вполне симпатичных дам в полевой форме Спецкорпуса при полной боевой выкладке.

14 октября, 18 ч. 40 мин., о. Сето-Мегеро.

— А мне вот ничего такого не надо — вот такой я человек, — сообщил Рано Портек заплетающимся языком. — По мне, если есть — то ладно, а если нет — ну и шут с ним. Я сюда с одним парнем из Равенни сорвался. Вот. Мы, значит, выпили, вот — как с тобой, а он и говорит, мол, хочу туда-то и туда-то, а денег на дорогу нет. Ну, я ему: давай вместе… В общем, меня потом сюда и вынесло, а куда он подевался — шут его знает. А всё потому, что он хотел сюда до усрачки, а мне до лампочки.

Рано придерживал Дину за талию, помогая ей спускаться вниз по уже знакомой тропе. Оставаться наверху не было никакого смысла. Ситуация вышла из-под контроля, дело можно закрывать, осталось только сочинить отчёт, который едва ли кто-нибудь прочтёт, кроме, разумеется, командующего Спецкорпусом. Эти выводы обрели полную неоспоримость после девятнадцатого глотка арманьяка. Перед глазами во всей своей красе и несокрушимой мощи мелькнула Нить Неизбежности, та самая, о которой как-то упомянула Скво… (как её там?)…сархотитантха. Стало ясно, что неизбежность всегда торжествует, но путей, которые она себе прокладывает, бывает не один и не два, а несравненно больше. И она, Дина Кедрач, полковник Спецкорпуса, была лишь запасным игроком на поле брани, где решалась судьба обозримой части вселенной. Всё, что надо, сделали без неё, и до её выхода очередь так и не дошла. И, в конце концов, оказалось не таким уж важным, кто вёл её к цели — прокравшийся в душу бес, которого шугнул беспокойный покойник по имени Ипат, или промысел Господень… Осталась только лёгкая и совершенно безадресная обида за то, что её собственная роль в деле, за которое она, согласно приказу, несла полную ответственность, оказалась столь ничтожной. Теперь оставалось только пожалеть, что у славного парня Рано Портека кончился дивный напиток, от которого притупилась и боль в израненных ступнях, и боль душевная.

— …нет, ты прикинь, он, значит, свалил отсюда, а мне теперь с бодуна, что ли, мучиться всю жизнь?! — продолжал что-то втолковывать ей Рано. — Получается, если ему на всё наплевать — значит, всегда пожалуйста.

Это он о Лилле. Действительно, так и получается: пришёл, увидел, овладел. Оказывается, Рано Портек — парень тёртый, что-то соображает. Лилль потому так запросто и слился с Тлаа, что реальность, видимо, уже много лет воспринималась им настолько условно, что едва ли для него имело значение, есть ли она вообще. А может, её и вправду нет… Нить неизбежности заменяет собой реальность, а видим мы лишь конечный результат — да и то не все, а лишь те, кого он интересует.