Лилипут уже сидел, а не лежал. Еще мгновение, и он поймет, что его застали врасплох. А тогда неизвестно, какой из своих потусторонних талантов в уничтожении людей он применит. Дэнни немного поднял правую руку с ножом… но… снова застыл. Застыл под гипнотизирующим взглядом Лилипута, его странных желтых глаз. Человечек окончательно проснулся и… наверное, растерялся. Это дало Дэнни еще какое-то мгновение, чтобы собраться с духом. Не отвечая на вопрос брата о том, что он здесь делает, Дэнни процедил:
— Тебе конец, тварь! Ты — покойник!
Лилипут как-то странно (даже немного смешно) крякнул и одним прыжком оказался у стенки ящика, схватившись за него, как за невысокий заборчик. Дэнни молнией обожгла мысль, что он упустил и этот шанс и Лилипут ускользнет от него. Надо было воткнуть в его тельце нож, когда он еще лежал! Сейчас поздно. Эта мысль показалась мальчику настолько верной, непререкаемой, что он чуть не заплакал. Вернее, ему не хватило на это времени. Увидев, как Лилипут скачет наподобие кузнечика, и уверившись, что все напрасно, Дэнни наугад рубанул своим столовым (наточенным с упорством и прилежанием) ножом, словно саблей. Он видел движение Лилипута, но конкретно никуда не целился. Будь белобородый человечек неподвижен (например, спал), Дэнни постарался бы отрубить ему голову. Так надежнее. Он бы направил лезвие в шею, укрытую белесой бородкой. Но сейчас мальчик оказался лишен этих преимуществ, поэтому бил вслепую, уверенный, что промахнется.
В этот миг Лилипут вылезал из ящика, перемахивая через стенку, словно хоккеист, выходящий на ледовую площадку по ходу матча. Тельце, завернутое в плащик, черный как смоль и поглощающий все цвета (такого цвета ночь в преисподней, — подумалось Дэнни), уже оказалось снаружи. Внутри осталась лишь маленькая ножка. Именно на это мгновение пришелся удар Шилдса. Послышался стук ножа о дерево, но к нему примешалось еще что-то. Похожее на треск. Дэнни замер, а с ним и Лилипут. Секунду оба непонимающе смотрели друг другу в глаза, сзади тяжело дышал Джонни. А затем… затем Лилипут завопил. Вопль был такой же уменьшенной копией вопля нормального человека, как и сам Лилипут — уменьшенной копией человека, но он все равно был звонким и душераздирающим. И Джонни (быть может, и тетя Берта, и отец) не мог не слышать этого крика, крика невыносимой физической боли живого (если в аду кого-то можно назвать живым) существа, пронзительного и всепроникающего, от которого у Дэнни скривилось лицо, словно это ему нанесли удар ножом.
Внезапно этот затяжной вопль оборвался, и Лилипут снова встретился с глазами Шилдса. Его губы поджались, личико, и без того сморщенное, стало полосатым от миниатюрных бороздочек — Лилипут без сомнения испытывал мучительную боль, такую же боль, какую может испытывать нормальный человек. Какой-то легкий звук нарушил оцепенение Дэнни. Он глянул в ящик, и… мальчику чуть не стало плохо; на миг он решил, что потеряет сознание… Нет, Лилипут был жив! Об этом говорил взгляд его застывших зловещих желтых глаз. Он по-прежнему держался за стенку ящика, а под ним… лежала отрубленная столовым ножом маленькая ножка!!!
Часть вторая
ГОРОД
Глава шестнадцатая
1
Старое одноэтажное здание похоронного бюро Оруэлла, расположенное в юго-восточной части города, на Фелл-стрит, которая через полмили к югу переходит в Фелл-роуд, служит одновременно и окружным моргом. Серый безликий цвет как будто предупреждает, что в этом здании люди никогда не улыбаются, тут не до веселья. Картину довершают крыша, крытая некогда красной черепицей, темные окна, наводящие прохожего на грустные мысли, неухоженная лужайка перед парадным входом, пестрящая обертками от сигаретных пачек и фантиками от жевательной резинки. Здание имеет такой унылый вид, что человеку кажется, будто, попав внутрь, он если и не скончается тут на месте, то, по крайней мере, погрузится в летаргический сон. Самое безжизненное место в городе — в прямом и переносном смысле. Впрочем, и здесь теплится кое-какая жизнь.
В маленькой комнатке, выходящей непосредственно в выложенное зеленым кафелем (здесь вообще преобладает зеленый цвет) длинное, узкое помещение, стены которого являют собой ряды металлических дверей, напоминающих об автоматической камере хранения, за обшарпанным столиком сидит долговязый, костлявый мужчина. Ему далеко за сорок, и зовут его Бен Ламбино. Серые мутные глаза, острый подбородок, мохнатые брови, сходящиеся на переносице, тонкие бесцветные губы, мелкие неровные зубы, длинные немытые волосы некогда красивого каштанового цвета. При одном взгляде на Ламбино становится ясно, что этот человек пьет и что он, наверное, лет на десять моложе, чем кажется. Бен сидит, подперев подбородок руками, и смотрит на невесть откуда взявшуюся муху, безуспешно бьющуюся об оконное стекло.
— Зима уже скоро, — бормочет Бен. Неподвижная нижняя челюсть делает слова невнятными. — А ты все жужжишь!
Муха, словно услышав, что к ней обращаются, замирает, но через полминуты возобновляет свои тщетные попытки вырваться на волю. Ламбино снисходительно смотрит на нее своими осоловевшими глазами.
— Черт! Торчать здесь до самого утра! — На улице начинает темнеть. Скоро придется включать лампу. — Дело дрянь!
Бен заглядывает под стол, достает бутылку из-под виски и в очередной раз убеждается, что она пуста. Паршивая работа (а лучше что-нибудь имеется, Бен?)! Но ничего не поделаешь, хозяин Бена, мистер Клинг, предупредил его, что в любой момент могут подъехать шериф Лоулесс и доктор Лок. Сегодня утром привезли тело Хокинса. Бен не видел его. Сейчас труп находился в камере номер двадцать четыре. Нельзя сказать, чтобы Бен хорошо относился к Гэлу, скорее наоборот. Весной этого года Ламбино имел неприятный разговор с Хокинсом и просто чудом избежал административного взыскания в виде штрафа, который, несомненно, ударил бы его по карману. Естественно, Бен недолюбливал заместителя шерифа, но смерти ему конечно же не желал, как и любому другому. Но вот Хокинс мертв, и об этом уже судачит весь город.
Бен ничего не знал, когда к нему прибежала соседка Арделия Глоуз, немолодая вдова с широкими бедрами и большой обвислой грудью, красившая свои отнюдь не густые волосы (облезлые, как у плешивого кота) в невообразимый фиолетовый цвет и считавшая себя неотразимой (где твои поклонники, мисс Оруэлл?). Ламбино жил не очень далеко от похоронного бюро на Южной улице и иногда (когда был слишком пьян, чтобы вести машину) ходил на работу пешком, оставив дома свой дышавший на ладан древний «плимут», доставшийся еще от дяди, младшего брата отца. Дом Арделии стоял рядом, и, если ей не попадался под руку кто-нибудь другой, кому бы она могла срочно выложить свежую сплетню, она непременно забегала к Бену. Ламбино по собственному опыту знал, что лучше всего делать вид, будто слушаешь внимательно, не перечить и уж тем более не посылать ее подальше.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
