Названы лишь некоторые авторские «патенты». По существу, «Машина различий» — самый настоящий каталог идей.
Изобретение велосипеда
Когда герои в пятый раз натыкаются на велосипед, висящий в прихожей дешевой квартирки на Рентон-Пасседж, поневоле придется вспомнить о том, что в нашей реальности велосипед в тот период еще не существовал (его прототипы, вроде «костотряса», не в счет). А также о том, что производство велосипедов предполагает развитие нескольких отраслей промышленности. А также о том, что публичная езда на велосипеде требует изменений правил этикета и поддержания общественного порядка. Весь роман пронизан мозаикой таких крошечных образов, каждый из которых заставляет вспомнить во всей полноте сложный механизм жизнедеятельности современного общества.
Принципы действия машины
Знание — сила. Более серьезная, чем отряд гвардейцев со шпагами. Научно-технический прогресс позволяет небольшой группе людей добиваться выдающихся результатов и занимать доминирующие позиции в обществе. Горделивый и амбициозный ум ищет и находит новые пути к власти. Машинное производство влечет за собой классовое расслоение общества и геополитическое переустройство мира.
Машина по производству социальных различий — неотъемлемая часть прогресса. Вот почему в центре внимания авторов находятся технологии господства и подчинения — психологические, внутриполитические и международные. Традиционная для киберпанка тяга к описанию маргинальных субкультур здесь соединяется с исследованием функций правящей элиты (многочисленные аналогии с образами сталинской эпохи, по-видимому, случайны и связаны со спецификой самого предмета исследования).
А вот история разностной машины Ч. Бэббиджа, изложенная в издательских комментариях, не относится к числу главных тем романа.
Сергей КОЛЬЦОВ
БРЕШЬ В ТВЕРДЫНЕ
________________________________________________________________________
Об этой книге писать непросто. Потому что в ней отражена судьба целого поколения. Первого послевоенного и последнего «предспутникового». Поклонники фантастики не просто зачитывались «Туманностью Андромеды» — они мечтали по ней и ею же разочаровывались. Учились реальной жизни, сравнивая ее с утопией Ефремова. Судьбе этой книги, пожалуй, можно позавидовать.
Насколько легче было писать о «Туманности Андромеды» лет десять — пятнадцать назад.
С тех пор многое пересмотрено. Что-то понято. В чем-то мы, надеюсь, разобрались, отказавшись от наивных иллюзий. Да и научная фантастика семимильными шагами ушла вперед, реально грозя оставить роман Ефремова на полке запылившейся классики, на которую все почтительно оглядываются, но взять, перечитать — все руки не доходят.
К счастью, с «Туманностью Андромеды» этого не произошло. Хотя сегодня вряд ли кто станет отстаивать идеи, еще недавно не вызывавшие и тени сомнения…
Сегодня мы отдаем себе отчет в том, что Эра Великого Кольца — скорее символическое братство разумных цивилизаций, нежели эффективный обмен информацией.
Поняли мы и то, что задача «радикального преобразования» человека остается планом утопическим. И чтобы построить описанный в романе мир гармонически развитых личностей, мир расцвета духовности, гуманизма и бескорыстия, нужно для начала где-то отыскать таких людей.
Сейчас, наверное, даже самому последнему идеалисту ясно, что не может быть всеобщей утопии, счастья для всех — единого, по раз и навсегда установленному проекту пусть даже гениального архитектора.
Это главный урок «Туманности Андромеды».
Хотя надо отдать должное и писателю: он оказался мудрее своих бесчисленных толкователей, в потоке дежурных славословий «прозевавших» тревожную ноту. Точнее, одну главу — про Острова Забвения.
Только подумать: в совершенной коммунистической утопии зарезервировано (резервация!) место для тех, кто желает вести себя асоциально, жить по-своему. Это не «добровольные лагеря для диссидентов», как выразился один из западных критиков, скорее — место сбора необычных личностей, не обязательно вызывающих общественное порицание.
Это лишь один пример того, сколько еще скрывает в себе книга Ефремова, в которой критики, философы и социологи вроде все уже разобъяснили до последней строчки.
Почти четверть века над книгой было распростерто незримое табу, охранявшее роман не только от разумной критики, но и от каких бы то ни было иных мнений, отличных от канонизированных. Целая команда бойких самозванцев, считавших себя душеприказчиками покойного автора, подвергала всю выходившую в стране фантастику своего рода идеологическим тестам на лояльность Учителю, делила ее на «ефремовскую» и, соответственно, «антиефремовскую».
История тем более несправедливая, что речь идет о «Туманности Андромеды». Ведь метали в ослушников громы и молнии не именем какой-нибудь конъюнктурной поделки, а книги-подвижницы! Революционной и дерзкой, в свое время взорвавшей сознание молодого поколения и самой поначалу испившей полную чашу того, что испокон веков положено еретичке…
Утопия была написана летом-осенью 1956 года — вслед только что закончившемуся XX съезду партии. И в следующем году отрывки ее опубликовала «Пионерская правда» (чем не свидетельство тогдашнего начальственного отношения к отечественной научной фантастике!); в январском номере сокращенный вариант начал печатать журнал «Техника — молодежи».
А закончилась публикация в ноябре, когда все в мире перевернулось вверх дном. Запуск первого спутника требовал нового взгляда на чересчур раскованные, по мнению многих, фантазии о далеком будущем.
После 4 октября 1957 года мир целиком вступил в свою поистине фантастическую эру. Отныне самые смелые, даже безумные идеи несли ореол осуществимости.
Год Спутника… Этого уже не вырвешь из памяти, так прочно они слились воедино в сознании первых читателей романа: начало космической эры и начало новой советской фантастики.
«Мысль о полете человека в космос, в иные галактики, занимала меня давно, задолго до того, как первый советский спутник вышел на свою орбиту, — вспоминал писатель в статье «На пути к роману «Туманность Андромеды», опубликованной в «Вопросах литературы» в 1961 году. — Однако более реальные очертания эта мысль обрела примерно лет десять назад. Я тогда прочел подряд десятка полтора-два романов современных западных, главным образом американских, фантастов. После этого у меня возникло отчетливое и настойчивое желание дать свою концепцию, свое художественное изображение будущего, противоположное трактовке этих книг, философски и социологически несостоятельных. Таким образом, подтолкнули меня к осуществлению давнего замысла побуждения чисто полемические».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
