— Я помню.
И еще она помнила, как он сравнивал эту хибарку с домом, в котором вырос.
— Первые свои деньги я заработал, когда мне было шесть лет. Я носил воду для лошадей на этой estancia. В тот год, когда мне исполнилось восемь, мать заболела. Все деньги, которые мы скопили, чтобы переехать в Буэнос-Айрес, ушли на доктора. Именно тогда я бросил школу и пошел работать в estancia конюшенным мальчиком. Матери не становилось лучше. На следующий год священник из деревни пришел поговорить со мной. Он сказал, что мать умирает. Думаю, я уже знал, что она никогда не поправится. — Рауль повертел сигару в пальцах, задумчиво глядя на тонкий дымок. — В эту же ночь я забрал несколько песо, которые у нас оставались, одежду, немного еды и ушел.
— Ты бросил мать? — Лес была ошеломлена.
— Si. — Рауль бесстрастно посмотрел на нее. — Она умирала. Я ничем не мог ей помочь. Она все равно вскоре умерла бы. А если бы я не уехал тогда в Буэнос-Айрес, то когда бы смог это сделать? Полагаю, именно так я тогда подумал. Она умирала, и у меня не было больше никаких причин оставаться.
— Значит, ты бросил ее так же, как и твой отец, — с упреком проговорила Лес, но потом ей в голову пришла другая мысль. — Или ты хотел бросить ее прежде, чем она сама покинет тебя?
— Я уже не помню, о чем тогда думал. Это было слишком давно. Позже я услышал, что она умерла вскоре после того, как я сбежал. Конец моей истории ты уже знаешь. И очень хорошо, что знаешь. Человек не может измениться и стать другим, не таким, каков он есть.
— Это же самое говорил о тебе Эктор, — вспомнила она. — И все же ты переменился, Рауль. Посмотри, кем ты был и кто ты сейчас.
Но изменился ли он? Не оставался ли он по-прежнему маленьким мальчиком, желающим быть лошадью? Он научился ездить верхом, делаясь с лошадью единым целым — как легендарный гаучо, наполовину человек и наполовину конь, — и по-прежнему живет как странник, скиталец, свободный в своем беге и всегда оставляющий позади себя что-нибудь или кого-нибудь.
— Те женщины, которых ты любил, Рауль… Хочу спросить тебя, ты бросал их из-за поло или из-за того, что хотел избежать боязни, что они сами бросят тебя? Бросать — это ведь твоя особенность, не так ли? Ты всегда уходишь прежде, чем кто-нибудь сделается тебе слишком близким.
— Ты забыла об Экторе, — сказал Рауль. — Он мой друг уже многие годы. Я завишу от него.
На какой-то миг Лес поверила, что ошиблась в своих выводах, но вдруг ее осенило:
— Но ведь Эктор для тебя не опасен, Рауль. Он калека. Как же он может сам тебя бросить?
— Ты слишком много наслушалась психиатров. Вероятно, я просто действую реалистически. Поло — это вся моя жизнь. А женщинам не нужен муж, который постоянно в отъезде, — во всяком случае тем женщинам, что я знал. И потому я покидал их прежде, чем успевал слишком сильно к ним привязаться или же они ко мне.
Он раздавил сигару в пепельнице.
— А как насчет меня, Рауль? — Лес невольно шагнула к нему. — Когда ты собираешься бросить меня?
Рауль выпрямился и, неподвижно застыв на месте, долго смотрел на нее, затем поднял руки и бережно взял ее лицо в свои ладони. В его прикосновении было так много нежности, что Лес чуть не заплакала. Он внимательно всматривался в ее лицо, словно вбирая в себя каждую черточку.
— Когда я смотрю на твое лицо, то вижу нечто такое, чего не могу выразить словами. Это ощущение преследовало меня с самого начала, — негромко произнес он. — Но теперь я знаю, что это. Я гляжу на тебя и вижу потребность быть любимой. И это притягивает меня, потому что у меня есть та же самая потребность. И мне совсем не хочется бросать тебя, querida[25].
Он приблизил свои губы к ее губам, и нежность сменилась утолением жгучей потребности, которую оба они испытывали. Их окутал лихорадочный жар, давший им силу преодолеть все ограничения плоти. И в неистовом объятии Лес и Рауль пережили такой миг неземного блаженства, какой только могут пережить, соединившись, мужчина и женщина.
Позже, когда они лежали, переплетясь телами, на простынях в блаженном изнеможении, Лес глянула на смятую одежду, брошенную в спешке грудой на полу, затем повернулась на бок лицом к Раулю и пробежала пальцами по его груди. Он поймал ее руку, прервав это волнующее путешествие, поднес ее пальцы к губам и поцеловал, а затем вновь опустил ее руку на свою грудь и накрыл ладонью.
В дверь номера постучали.
— Это, должно быть, пришла горничная, чтобы сменить простыни.
Лес начала откидывать покрывало, чтобы встать, но Рауль не отпустил ее руку.
— Поменять, когда мы лежим на них? Интересно посмотреть, как ей это удастся, — усмехнулся он и потянул к себе Лес, так что она теперь лежала поверх Рауля, протестующе барахтаясь и смеясь.
Раздался новый стук, на этот раз более громкий, чем прежде.
— Дай мне встать, Рауль, — проговорила Лес тихим воркующим голосом.
Рауль тесно прижал Лес к себе, его рука скользнула под одеяло, и обхватила ее ягодицы.
— У нее есть ключ, — прошептала Лес. — Она может войти в любую секунду.
— И ты будешь окончательно скомпрометирована, не так ли?
— Да. — И тут они услышали, как в замок вставляют ключ. — Рауль, дай мне одеться.
В смеющемся голосе Лес послышались нотки отчаяния. Рауль не стал ее больше удерживать, Лес выскочила из-под одеяла.
Вся ее ночная одежда — халаты и сорочки — висели в шкафу. Единственное, что оказалось под рукой для того, чтобы наспех прикрыться, — рубашка Рауля. Лес быстро набросила ее на себя и, поддернув длинные рукава, начала застегивать пуговицы. Дверь номера открылась, и Лес услышала, как в маленькую гостиную, разделяющую ее с Робом комнаты, кто-то вошел. Дверь спальни, выходящая в гостиную, была по-прежнему распахнута настежь — они с Раулем, охваченные любовным порывом, и не подумали закрыть ее. Лес бросила быстрый взгляд на Рауля: он тоже встал и не спеша натягивал на себя бриджи.
— Это моя рубашка, — проворчал он с шутливым упреком. — А мне что прикажешь надеть?
— Пусть уж лучше горничная полюбуется твоей грудью, чем моей, — парировала Лес, слыша, как шаги приближаются к двери спальной. — Uno momento[26], — крикнула она, поспешно закатывая рукава рубахи.
Она в тревоге оглянулась на Рауля, который застегивал «молнию» на брюках, и повернулась к двери.
И тут же застыла, ошеломленная. На пороге стоял Роб. Лицо его медленно заливала багровая краска, а укоризненный взгляд перебегал с Рауля на смятые простыни на кровати и наконец обратил всю ярость возмущения на Лес.
— Я не ожидала, что ты днем вернешься сюда, — пробормотала она.
