— Я как огурчик, честно, — проговорил Роб со сверкающей улыбкой.
Все его поведение совершенно переменилось. Гнев и горечь пропали. Лес ожидала, что Роб вернется угрюмым и неприступным, но он так и светился весельем и добродушием.
— Ты выпил, Роб?
— Только стаканчик пива…
Должно быть, он заметил недоверие матери.
— Думаешь, я пьян? Что ты хочешь, чтобы я сделал — прочитал скороговорку: «На дворе трава, на траве — дрова», или встал на одной ноге, закрыл глаза и коснулся пальцем носа? — Роб говорил ясно и отчетливо, а координация движений явно была ненарушенной.
— Где ты был все это время? Что ты делал? — спросила сбитая с толку Лес.
— Поймал такси и поехал проведать Тони. Мне пришлось оставить свой автограф на гипсовой повязке на его руке. Он завтра придет смотреть матчи по поло, так что ты сможешь увидеть мою подпись своими глазами, — выдвинул еще одно доказательство Роб, а затем широкими шагами прошествовал на середину гостиной. — Я очень много думал, когда ушел отсюда. — Он умолк и бросил на мать сияющий взгляд. — Это просто удивительно, насколько теперь для меня все стало ясным. Не могу понять, почему я не видел этого раньше. Точно так же, как у тебя нет права приказывать мне, что я должен или чего не должен делать или с кем дружить, а с кем не дружить, так и у меня самого нет права приказывать тебе. Это не твое дело, чем я занимаюсь, оставаясь один. Полагаю, что и не мое дело вмешиваться в то, чем занимаешься ты…
Лес не знала, что и подумать об этой полной перемене взглядов.
— Роб, ты в самом деле так считаешь?
— Эй, я уж совсем было зарвался. Я это признаю. У меня не было никакого права выходить из себя и вести себя так, как я вел.
Он говорил так искренно, что невозможно было усомниться в его чувствах, и все же Лес не оставляло смутное ощущение: за этим внезапным и полным перевоплощением скрывается что-то такое, в чем она пока не может разобраться. Но она гнала подозрения, убеждая себя: главное — сын переменил свое отношение к ней, а что именно послужило тому причиной — это не имеет совершенно никакого значения.
— Я рада, что ты так считаешь. Я…
Ее прервал новый щелчок ключа, поворачивающегося в замке. Секундой позже в комнату с мрачным видом вошел Рауль. Заметив Роба, стоящего рядом с Лес, он замедлил шаг.
— Роб пришел всего несколько минут назад, — объяснила Лес.
— Ваша матушка беспокоилась за вас, — заметил Рауль с легким упреком.
— Она мне сказала.
И хотя Лес пристально наблюдала за Робом, — ей хотелось знать, как поведет себя сын в присутствии Рауля, — она не заметила в выражении его лица почти никаких изменений. Он оставался таким же невозмутимым и уверенным в себе. Не появилось даже малейшего намека на неприязнь или обиду. Роб вел себя как равный с человеком, который был его наставником и любовником его матери.
— Роб ездил проведать Тони, — объяснила Лес Раулю и замолчала в нерешительности. Приняв наконец решение, она подошла к своему возлюбленному и взяла его под руку. — Думаю, Роб, что тебе надо знать: когда Рауль на следующей неделе приедет во Флориду, он остановится у нас дома.
Прежде она собиралась известить об этом сына во время полета домой, но, кажется, лучше рассказать обо всем прямо сейчас.
Роб посмотрел на Рауля, и на его лице промелькнуло какое-то странное выражение.
— Полагаю, это означает, что он расположится в бывшей комнате отца?
— На самом деле, Роб, он будет жить в моей комнате.
Роб безразлично пожал плечами.
— Лес, как я уже сказал, ты не имеешь права приказывать мне, как устраивать свою жизнь, а у меня нет права диктовать тебе, как устраивать твою. — Он сунул руки в карманы ветровки. — Пойду-ка я, пожалуй, приведу себя в порядок перед обедом.
Он прошел в свою комнату и закрыл за собой дверь. Лес пристально смотрела ему вслед. Ее пальцы с силой сжали руку Рауля.
— Как странно, не правда ли?
Ее поражало, как быстро переменилось отношение сына к ее связи с Раулем.
— Si, очень странно.
— Я всегда знала, что рано или поздно он успокоится и примет все, как оно есть… Но какое облегчение, что это наконец-то произошло!
Лес не вполне представляла себя, как бы ей пришлось поступить, если бы против нее восстали оба ее ребенка. С тех пор как она написала то письмо Трише, от дочери не было никаких вестей. Лес еще предстоит нелегкое выяснение отношений с нею, когда та вернется во Флориду. Но, по крайней мере, сейчас хоть Роб на ее стороне.
Часть IV
Глава 23
По возвращении из Аргентины Лес ждало письмо от Триши. Она быстро пробежала глазами короткое, чопорное послание, затем перечитала его еще раз, на этот раз медленно. Письмо было резко критическим и неодобрительным.
Лес попыталась было утешить себя тем, что дочь отреагировала именно так, как и следовало ожидать, но от этого ей не стало легче. Заканчивалось послание холодным и резким заявлением: «Собираюсь в эти выходные приехать домой». Лес долго смотрела на эту строчку, думая о том, что в пятницу должен приехать Рауль. Как поведет себя Триша, неожиданно для себя столкнувшись с ним в родительском доме? Вздохнув, Лес сложила письмо и сунула его обратно в конверт. До встречи с дочерью — еще несколько дней, а пока надо подумать о делах, накопившихся за время ее отсутствия.
Свидание с Тришей было не единственным ожидавшим Лес испытанием. Сразу же после приезда она позвонила Одре и ухитрилась отложить встречу с ней до конца недели, жалуясь на усталость с дороги, на завал корреспонденции и всяческой работы, требующей времени и внимания. Однако то, что эта встреча будет нелегкой, было для нее ясно.
— Ты из семьи Кинкейд! Думаю, тебе надо подумать о приличиях, прежде чем вступать в такую безвкусную любовную связь, — неодобрительно заявила шокированная Одра Кинкейд, когда Лес наконец обрушила на мать свою маленькую бомбу. — Одно дело — завязать с этим игроком в поло тайную интрижку. Но совсем другое — допустить, чтобы он жил под одной с тобой крышей… и спал в твоей постели. Невозможно представить, чтобы хоть одна женщина из нашей семьи жила бы с мужчиной без святого таинства брака! Я бы ни за что в жизни не пошла на такое!
— О да, Одра, я уверена, что ты никогда бы так не поступила, — сухо согласилась Лес.
Она могла с точностью предсказать, как отнесется мать к ее сообщению. Дело не в том, что Одра придерживается старомодных взглядов. Она могла исповедовать чрезвычайно свободный образ мыслей во всем, за исключением одного, — тех случаев, когда дело касалось правил поведения Кинкейдов в обществе.
