Потом Лиз попросил с ним сфотографироваться щуплый мужчина.
– Мне было лет шесть или семь, когда мои родители прятали трех евреев, – сказал он. – Мы жили в деревне под Варшавой. В конюшне вырыли яму и накрыли соломой. Мне не было по-настоящему страшно, потому что я был слишком мал… А эти люди боялись очень… все время. Они жили у нас в сарае больше года, до конца войны. Они сидели в яме почти без движения, и когда все закончилось и им можно было выйти, они просто не могли стоять. Не знаю, откуда они взялись и куда потом делись, но до сих пор думаю о них каждый день. Я, конечно, не спаситель – спасали их мои родители. Они так и не объяснили мне, почему и зачем. Об этом просто было не принято говорить. Но я здесь… чтобы рассказать вам эту свою историю.
Ближе к полудню девочкам устроили экскурсию по синагоге Ножиков[116], а потом им предложили отведать бесплатный обед, которым кормят неимущих стариков. В меню в тот день был капустный суп, салат из тертой свеклы и перловая каша с куриными котлетами. Поначалу тихие и стеснительные старики постепенно включились в оживленную беседу с девочками. Зофья Жакс с солнечной улыбкой завершила программу встречи:
– Я уже и не помню, когда у нас царило такое оживление. Ваш визит воодушевил нас всех. Иногда год идет за годом, и кажется, что никому нет дела до того, что нам всем пришлось пережить, но потом вдруг появляются люди вроде вас, которым не все равно. Для нас это словно благословение свыше.
Вернувшись в гостиницу, девочки решили привести в порядок записи в своих дневниках. Сабрина повесила на дверь номера табличку «Не беспокоить».
Меган вздохнула:
– Все истории такие печальные. Через какое-то время я уже не могла больше ничего записывать, просто слушала. А теперь ужасно виню себя за это… а вдруг все эти истории окажутся забыты только потому, что я их не записала.
– Так странно, – отозвалась Лиз. – Два человека попросили, чтобы я не делилась их историями с прессой… просто не хотели, чтобы о них кто-нибудь знал. Они не сказали, почему…
– Но как им всем очень хотелось выговориться! – сказала Меган. – Один старик мне рассказал, как на его глазах расстреливали его родителей. И я подумала, ведь он видел этот кошмар вот этими самыми добрыми глазами, в которые я сейчас смотрю… Эти глаза… даже не знаю, как сказать… не дают мне покоя.
Сабрина подняла голову от своего дневника:
– Одна журналистка сказала, что воспоминания – это все, что остается жить после человека. Она специально говорила очень медленно, чтобы я успевала записывать. И проверяла, чтобы я не наделала ошибок в именах и названиях. – Сабрина полистала свою тетрадку. —
Она сказала, что ее спасла Ирена… ей было 6 лет, когда Ирена вывела ее из гетто и передала в детский дом в монастыре городка… она сказала мне по буквам… Турковице.
Ирена дала ей свидетельство о рождении с именем умершей польской девочки ее возраста…
Сабрина помолчала, а потом вдруг заметила:
– Эти рассказы, эти люди… Иногда кажется, что для меня это все как-то чересчур, понимаете, да? Быть здесь, в Варшаве, с этими людьми, в синагоге, которая стояла в гетто, это… это… не знаю, как сказать…
– А знаешь, что меня бесит? – сказала Лиз. – Камеры, микрофоны… Ну, герой-то Ирена, а не мы!..
– Точно, – согласилась Меган. – Поначалу вроде бы интересно, а сейчас уже раздражает.
Сабрина кивнула:
– И меня тоже.
– А ну-ка, дамочки, – сказала Лиз, выпрыгивая из кровати, – пойдем жаловаться… сейчас же.
…Выслушав девочек, Мистер К. развернул стул и сел на него верхом.
– Знаете такое выражение «где кровь, там и новости»? Журналисты обожают человеческие трагедии и драматические события: перестрелки, автокатастрофы, похищения детей или… «Жизнь в банке»… на этом делаются тиражи и рейтинги. Вы девочки-протестантки из маленького городка в Канзасе, где нет ни евреев, ни людей другого цвета кожи. Если бы вы были еврейками из состоятельных семей и жили бы в Канзас-Сити или Нью-Йорке, эта история была бы для них не столь привлекательна. Так устроена пресса. К худу ли, к добру ли, но вы, юные леди, и впрямь очень интересная троица. Начинайте привыкать. И постарайтесь обернуть все это себе на пользу. Я уж не говорю о том, что все сделанное вами действительно заслуживает такого внимания.
– Но ведь история Ирены в сто раз удивительнее нашей… – сказала Лиз.
– Никто не спорит. Но ведь ваша задача – рассказать историю Ирены людям, так? В одни моменты вы будете рассказывать ее своими спектаклями, а в другие – через журналистов, по сто раз отвечая на одни и те же вопросы. Но, говоря о вас, журналисты рассказывают миру и историю Ирены. И сердиться на них за это нельзя. Наоборот, их за это надо кормить самыми вкусными тортиками!
Он покопался в своем портфеле и вытащил из него толстую папку.
– Эти письма мы получили за полтора года… В них говорится о вас и о том, какое воздействие вы оказываете на людей. Помните, с чего все началось? Всего одна заметка. А теперь… посмотрите, какие события происходят только благодаря вам.
Меган взяла в руку пачку писем и прошептала:
– Пути Господни неисповедимы…
– Мистер К., – спросила Лиз, – объясните, почему нам нужно ждать еще три дня до встречи с Иреной?
– Это было ее решение, Лиз. Расписание визита, которое передала мне в аэропорту Бета, было составлено самой Иреной. Я уверен, что у нее на то были веские причины. Может, ей уже и 91 год, но организаторских способностей она не потеряла.
– Я так долго ждать не смогу.
– Ты уже прождала полтора года. Так что еще три дня протянешь.
* * *
На этот вечер гостей из Канзаса пригласила Эльжбета Фицовска. По пути к ней Рената рассказала, как крошечную Бету вывезли из гетто в ящике для плотницкого инструмента. Перед тем как закрыть крышку ящика, мать Беты положила туда серебряную ложку, на одной стороне которой было выгравировано имя Беты, а на другой – дата ее рождения.
Большая квартира Эльжбеты была полна людей.
– Добро пожаловать в Польшу, – сказала она через переводчика. – Зовите меня Бетой. Все друзья зовут меня так.
С одной из книжных полок на присутствующих взирало чучело сокола. Стены были украшены гобеленами, среди которых висело заключенное в рамку письмо от Марка Шагала, с которым дружил муж Беты Ежи Фицовский, известный поэт. Ежи показал им три гравюры погибшего во время войны еврейского писателя и иллюстратора Бруно Шульца.
Главный раввин Польши Михаэль Шудрих временно покинул раскопки в Едвабне, месте массового убийства евреев в июле 1941 года, чтобы присутствовать на этой встрече.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
