Они миновали здание суда, служившее одним из многих каналов спасения. На его стенах до сих пор видны следы пуль времен восстания 1944 года. Чуть дальше Леоцяк остановился у театра «Фемина». Теперь в нем кинотеатр, но во время войны это был практически Карнеги-Холл[118] гетто…
– Еще вы должны понять, какими были звуки гетто, – сказал Леоцяк. – Сейчас мы с вами окружены машинами и грузовиками, но в гетто не было автомобилей. Звук мотора в гетто – это сигнал опасности. Автомобилями в гетто пользовались только гестаповцы, и если они появлялись на улицах, это значило, что скоро кто-то умрет.
Через несколько кварталов, на перекрестке, Рената остановилась и показала на крышку канализационного люка.
– Здесь я спустилась в канализацию, когда бежала из гетто, – сказала она.
Чуть дальше она показала на угол улицы:
– А там я рылась в карманах мертвеца в надежде найти хлеба.
Меган попыталась представить Ренату 14-летней – девочкой, которой было всего на год меньше, чем ей самой сегодня, и вообразить себе, каково ей всю жизнь носить в себе эти воспоминания.
– А что вы делали все эти дни? – спросила Меган.
– Я находила книги и читала их, сидя в здании склада среди трупов. До того, как я спустилась в канализационные тоннели, единственным способом убежать отсюда для меня были книги.
К середине дня у девочек от ходьбы по горячему асфальту заболели ноги.
– Что ж, – сказал Леоцяк, – вы сейчас чувствуете то же, что чувствовали люди, ходившие жаркими летними днями по улицам гетто. Не забывайте, гетто прямо у вас под ногами.
Теперь они находились в сварной части гетто, на тенистых улицах, ничем не отличающихся от улиц любого другого города.
– Я вырос в коммунистической Польше, – продолжал Леоцяк, – совсем недалеко от этого места. Я родился в 1957-м, и мальчишкой бегал смотреть кино в «Фемину». Вон там была моя школа. А там – детский сад. Как-то я копался в земле во дворе своего дома и нашел вилку и разбитую чашку. Именно после этого случая я заинтересовался историей вообще и историей гетто в частности и посвятил ей всю свою жизнь. Это, конечно, странно, но почти все, что мне известно о войне и о гетто, я узнал при коммунистах. Я жил рядом с тем местом, где обнаружили Архив Рингельблюма. После войны здесь повсюду были холмы из развалин гетто, и мостовые улиц почти везде находились ниже первых этажей домов, потому что дома строили на этих руинах. Здесь же собирали материал для изготовления шлакокирпича. Видите маленькую площадку на той стороне улицы? Именно там, по адресу Новолипье, 68, был обнаружен захороненный в земле Архив Рингельблюма. Смотрите, там до сих пор нет ни памятной таблички, ни мемориальной доски…
В войне удалось выжить двум близким соратникам Рингельблюма, Гершу Вассеру и Рахели Ауэрбах. Герш Вассер был секретарем Рингельблюма и точно знал, когда и где были спрятаны архивы… 3 августа 1942 года. Двум подросткам, имена которых до нас не дошли, поручили отнести десять металлических ящиков с бумагами в подвал дома 68 по улице Новолипье и закопать их там в землю. Они очень торопились, потому что уже началась ликвидация этого района. У них не было времени герметизировать контейнеры с документами. Вот почему эти коробки, когда их нашли, были заполнены водой. Охраняли документы еврейские подростки, активно участвовавшие в подпольной работе… именно им и было поручено захоронить контейнеры. Но перед тем, как закопать архивы в землю, они написали на листе бумаги несколько слов от себя, этакое завещание потомкам, и положили его в один из ящиков. Мы нашли его.
Они написали его за несколько минут до того, как начать копать. И чего же они просили? Нет, не спасения собственных жизней. Они понимали, что все кончено. Они просили потомков прочитать этот архив и помнить его. Они написали это письмо вам, мне, всем остальным людям. Эти еврейские мальчишки обратились в августе 1942-го ко всем нам… они попросили нас сохранить этот архив и прочитать его в будущем мирном мире. И вот он, вечный вопрос: прислушались ли мы к этим словам из прошлого?
Меган казалось, что все самое важное в Варшаве оказывается закопанным в землю – списки Ирены, архивы Рингельблюма, само гетто.
– Но когда я смотрю на вас, девушки из Канзаса, – продолжал Леоцяк, – мне кажется, что это наследие нашло своих адресатов.
Они прошли еще один квартал и оказались у фрагмента стены с колючей проволокой наверху. Неподалеку стояло одетое в бронзу дерево с с голыми ветвями и множеством табличек на металлической оболочке ствола.
– Это все, что осталось от печально известной тюрьмы Павяк. Построенная в 1835 году, она была тюрьмой для польских патриотов, боровшихся против царской России, таких же партизан, каким был прапрадедушка Ирены. Во время немецкой оккупации Павяк стал одной из самых страшных тюрем в Польше. Во время отступления фашисты взорвали здесь все. Уцелел только фрагмент ворот да это дерево. Я помню его с детства, тогда это был еще живой вяз, на нем росли листья… он был, пожалуй, единственным живым напоминанием о тех временах. Потом он умер, и его заковали в бронзу. На табличках написаны имена погибших в этой тюрьме людей.
Он сделал небольшую паузу, прикидывая, насколько утомила девушек эта долгая прогулка под жарким солнцем, а потом спросил:
– Вы же хотите узнать, как Ирене удалось выбраться из Павяка?
Воздух вдруг будто наэлектризовался. Лиз вздрогнула. Девочки, не сговариваясь, сделали шаг вперед.
Глава 28
Побег из Павяка
Варшава, май 2001
Табличка на входе в «Мавзолей-музей Павяка» гласила, что экспозиция производит тяжелое впечатление и дети до 14 лет сюда не допускаются. Профессор Леоцяк попросил девочек подождать во дворе, а сам спустился по зловещей железобетонной рампе, ведущей к подземному входу в музей. Девушки присели на скамейку. Лиз показала на торчащую из трещин в асфальте зеленую траву:
– Не перестаю удивляться, когда смотрю, как траве удается пробиваться даже через бетон.
В этот момент вернулся профессор Леоцяк в сопровождении черноволосой женщины в темном платье. На солнце сверкнула серебряная цепочка ее очков. Леоцяк представил ее:
– Это Мария Вержбицка, экскурсовод по Павяку. Она ответит на все ваши вопросы. Я же сейчас с вами попрощаюсь, а завтра мы встретимся и пойдем на Умшлагплатц. Я знаю, что день получился очень длинный и прошу у вас прощения, но вы приехали ненадолго, а мне так много нужно вам рассказать.
Они спустились за Марией вниз по рампе и погрузились в скованную каменными стенами холодного, сырого и полутемного музейного фойе тишину… Длинным, похожим на тоннель коридором они прошли в тюремную камеру.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
