Айша осторожно скосила глаза влево. И чуть не заплакала.
Она никуда не делась. Она продолжала стоять, где стояла — на мраморном бортике пруда, полоща в зеленоватой воде полы длинных белых одежд. И неотрывно глядела на Айшу — тяжелым, мрачным, не обещающим ничего хорошего взглядом, время от времени смахивая выступающую в углах губ кровь.
Мертвая женщина из ее снов выступила из тени в тот самый день, когда опекун Айши, командующий Правой гвардией Хасан ибн Ахмад ответил согласием на вопрос: «Согласна ли девушка?» Ибн Ахмад ответил — «да, согласна», Айша хорошо слышала его голос из-за занавески. А из темного угла тут же вышла она — как в старых детских снах, из темного угла, мама, не гаси свечу, — и подошла близко-близко, скаля острые злые зубы.
— Да что с тобой, дочка? — прошипела на ухо аль-Ханса.
— Ничего, мама, — подавляя дрожь, ответила Айша.
Мертвая теперь улыбалась — страшно и плотоядно, кровь текла изо рта и капала, капала на белое платье.
— Я… просто… боюсь, наверное…
— Ах, боишься, — с облегчением заулыбалась мать. — Ну ладно тебе, вот будем тебя завтра одевать, все-все тебе расскажем…
И сидевшие на коврах женщины снова засмеялись и захихикали:
— Да, пришло кому-то время на спинку падать! Да, да, точно, Айша, на спинку! Ха-ха-ха!..
Мертвая прищурилась и погрозила длинным белым пальцем — ночью приду, мол. Жди.
Невесту, по обычаю, усадили на почетное возвышение у западной стены Двора Трех сестер. Айша казалась совсем девочкой в простой белой галабийе — согласно установлениям и предписаниям, изо всех драгоценностей у нее на пальце было лишь золотое обручальное кольцо. Волосы невесте заплели в семь кос и увязали вокруг головы, закрепив тонкими деревянными шпильками. Лица девушки не видать было под белым покрывалом — Айша неподвижно сидела на подушках, положив ладони на колени и опустив голову.
— Ты глянь, опять куксится, — прошептала Утбе на ухо Азза.
Утба решила прислушаться — Аззу купили на три года раньше, и она уже дважды удостоилась чести подавать кофе повелителю верующих. Говорили, что однажды он даже обратился к ней — не по имени, конечно, вах, если б по имени, разве расставляла бы сейчас Азза блюда с персиками, но все равно обратился — «эй, ханта[14], подай-ка мне полотенце». Сейчас на обеих невольницах сверкали блестками и золотыми нитями светло-зеленые энтери, в черных косах звенели старинные монеты, а шеи склонялись под тяжестью четырех золотых ожерелий. А что, свадьба — великое событие, все на себя наденешь, а то так и пролежит в ларе, никому и не покажешь. Брякая здоровенными круглыми подвесками ожерелья, Азза наклонилась и снова зашептала:
— Ты про то, что на обручении-то было, слышала?
— А че было-то? — шепотом же откликнулась Утба.
Вообще-то за разговоры в такое время можно было получить приказ о порке — в соседнем Львином дворе, в котором праздновали мужчины, имам как раз произносил свадебное напутствие:
— …Он наградил эмира верующих славной наградой, связав его род с родом посланника Всевышнего, — да благословит его Всевышний! — который, как рассказывали, молвил: «Любые узы и нити родства разорвутся в день Воскресения, кроме моих уз и родственных связей»…
Азза быстро оглянулась и сделала вид, что перекладывает марципановые фигурки на яркой майолике блюда — и зашептала:
— Помнишь, семь чаш перед ней поставили?..
Как не помнить, удивилась про себя Утба, это ж обычай: на обручение перед невестой кладут Книгу Али, зеркало и ставят семь чаш с белым — с молоком, айраном, сметаной, медом, сахаром, ну и потом снова с молоком, только верблюжьим, к примеру, и с йогуртом. Ну а перед Айшой поставили — всем на удивление, уж сколько разговоров было по всей столице, сколько цоканья языками! — чаши с привычными молоком, айраном, сметаной, медом и сахаром — ну а еще с жемчугом и мелкими алмазами.
— Ну так и чего?.. — Утбу разбирало жгучее любопытство.
— А того, что кади ее три раза спросил, ну, она, понятное дело, три раза ответила, потом договор подписали, махр весь перечислили, кольцами они обменялись — ну а как все ушли, мы давай чашки собирать…
— И чего? — Утба аж толкнула товарку локтем в ребра — давай, мол, не тяни, быстрей выкладывай.
— А того, — торжествуя, прошептала Азза, — что скисло молоко-то. Свернулось. И айран со сметаной аж зелеными стали, вона как.
— Ух ты-ыы… — аж задохнулась от такой новости Утба.
— Порченая она, вон чего, — мрачно подытожила Азза. — Ведьма умейядская, сучий выродок.
И тут обе получили тяжелыми перстнями по затылку:
— Что, бездельницы, мерзавки, слово Всевышнего вам, значит, не требуется слышать?! Обеих отдам распорядителю наказаний, уж он сдерет шальвары с ваших бесстыжих задниц и всыпет вам розог, чтоб неповадно было чесать языками во время проповеди!
И Сальма наподдала им напоследок, да так, что обе девушки свалились лицом в блюда с фруктами и печеньем. И имам в соседнем зале воскликнул:
— Поспешайте выразить почтение его воссоединению с невестой, торопитесь к его родным, зовущим вас, пользуйтесь случаем приобщиться к кругу знатных при его бракосочетании! Слушайте его высочайший приказ и беспрекословно повинуйтесь ему. Так говорю я! И да сохранит Всевышний великий владыку нашего, эмира верующих, потом уж меня, вас и всех ашшаритов!
И оба зала взорвались приветственными кликами. Сальма отвесила девушкам пинка и выдала каждой по чашке с мелкими монетами — пора было идти к невесте и начинать ритуал савакки, осыпания невесты монетами, зернами и пожеланиями благополучия и счастья.
Айша, неподвижно просидевшая всю церемонию, едва подняла головку, когда на нее посыпался веселый свадебный град. И только аль-Ханса видела, что колени ее мокры от капавших, беспрерывно капавших слез.
По закону жених и невеста должны провести первую ночь в разных комнатах, и к тому же в доме невесты. И уж только с утра отец должен отвести дочку за руку в ее новый дом, прося жениха заботиться о девочке вместо него.
Но у Айши не было дома. Отца ее тоже не было в живых. Да и кто бы стал напоминать эмиру верующих о старинных формальностях, которые давно уже никто не соблюдал. Поэтому после того, как гости отужинали, а головы новобрачных накрыли дупаттой и прочли над ними все положенные молитвы, Аммар взял Айшу за рукав и повел за собой в сад. В Большом павильоне им уже постелили ковры и положили подушки, а между деревянными арками навесили три слоя красно-золотого полога. Вдоль знаменитого Длинного пруда горели масляные лампы и курилось алоэ, рабы поправляли фитильки и отталкивали от мраморного бортика цветы роз и деревянные блюдечки с горящими свечами. Увидев новобрачных со свитой, слуги упали лицами вниз и почтительно замерли.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
