А.К.: Вот я об этом и говорю, что целое поколение, если не два поколения, глубоко советских людей, не допускающих существования никакой другой системы в России, кроме советской, хотели и невинность соблюсти, и капитал приобрести, какой-никакой, но позволяющий хоть как-то чувствовать себя человеком. Они хотели лишь приспособиться к системе, не делая сверх нужды ничего подлого. Я сам был полностью такой человек.
Е.П.: Да и я, пожалуй. Вот я поступаю в шестьдесят третьем году в Московский геологоразведочный. Активно участвую в художественной самодеятельности, а также блестяще сдаю в первую же сессию экзамен по марксизму-ленинизму, предварительно написав работу по раннему Марксу об отчуждении. Ранний Маркс, кстати, тоже был тогда некоторой фрондой. Равно как и ранний Маяковский. И за умненькую эту работу заслужил, значит, любовь и ласку марксиста-лениниста доцента Штейнбука, который привык, что геологам на его коммунизм начихать. Еще фронда заключалась в том, что сдавать экзамен мы с приятелем явились к Штейнбуку, остригшись наголо. Для эпатажа!
А.К.: Ох ты! Прямо плюнули тем самым в лицо советской власти!
Е.П.: Это в наши планы не входило. А повыпендриваться перед властью в лице товарища Штейнбука хотелось. Думаю, мудрый коммунист с человеческим лицом это понял и поставил нам по пятерке.
А.К.: Да. Это была общая модель поведения. Хотели плюнуть, но не попасть. Я так прожил значительную часть своей жизни.
Е.П.: Однако у всех рано или поздно возникали какие-то рубежные моменты. Для одного это был пятьдесят шестой год, Венгрия, для другого — шестьдесят восьмой, Чехословакия, третьего возмутила высылка Солженицына, четвертого — Афган. То есть, понимаешь, советская власть, конечно же, была подлая безнадежно, но если бы она не была такая глупая, наглая и беспредельная, то она еще бы продержалась лет, ну, сто, например…
А.К.: Так многие думают, но я скажу на это вот что: она бы тогда не была советской.
Е.П.: Ты Петера Эстерхази когда-нибудь читал?
А.К.: Читал. Очень хороший современный венгерский писатель.
Е.П.: Мировая знаменитость вдобавок. У него слава сейчас на Западе такая же примерно, как некогда у Аксенова. И вот я его однажды спросил: «Петер, а когда ты написал книгу “Производственный роман”?» Он говорит: «В семьдесят девятом». — «А напечатал когда?» — «Тогда же и напечатал». — «Где?» — «В Будапеште». Я говорю: «Как так в Будапеште? У нас за такие издевательства над коммунистами в те времена из Союза писателей выгоняли, а то и сажали. У вас что, социализма не было?» Тут ему стыдно стало, что у них социализм такой травоядный был, он и говорит: «Ну уж вторую книжку — "Малая венгерская порнография" — мне пришлось в Вене печатать». А первые буквы названия «Малая венгерская порнография», МВП, — это ни больше ни меньше аббревиатура названия венгерской компартии. Это все равно, если я бы сатирический роман назвал, например, «Краткий Путеводитель Сукиных Сыновей», «КПСС». Я говорю: «И что тебе было?» — «Ничего. Потому что наш дядя Янош Кадар в отличие от вашего дяди Лени Брежнева провозгласил, что кто не против нас, тот с нами. А у вас все было наоборот». Я тогда плюнул с досады и говорю: «Если бы у нас, Петер, была бы такая же мягкая советская власть, как у вас, то никакой перестройки бы не было, и ты до сих пор ходил бы под красным знаменем». В Венгрии, между прочим, все новые западные фильмы показывали, и каждый венгр мог раз в год поехать на Запад к какому-нибудь своему дяде-контрику, который бежал из страны в пятьдесят шестом. Колбасу в магазинах продавали.
А.К.: Вот! А накрылись все коммунисты вместе, извини за злорадный смех. Как тут накрылось, так и там накрылось. Почему ж там советская власть — гуманная, неглупая — тоже не удержалась?
Е.П.: Значит, из Москвы велели «перестраиваться». Тогда ведь еще советская империя не была разрушена. ГДР, Чехословакия, Венгрия — кончай перекур, становись на руки.
А.К.: Это все феномен Прибалтики и Грузии. Прибалтика и Грузия в Советском Союзе были зонами наименьшей советской власти. Однако, как советская власть закачалась, так эти страны первыми с телеги соскочили. Я помню до сих пор, как кричал после событий в Вильнюсе один мой сослуживец по «Московским новостям», из бывших гэбэшников: «Чего им не хватало? У них и так советской власти не было!» Значит, что-то не так просто было с советской властью и с советскими людьми типа Аксенова. Да и, пожалуй, с нами тоже. Вот какое-то было в нас качество, которое не позволяло нам внутри себя, до конца, окончательно стать антисоветчиками.
Е.П.: Что значит «до конца»?
А.К.: То и значит, не прикидывайся, что не понимаешь. И я думаю, в Васе это было в большой, очень большой степени. Хотя бы потому, что он еще в детстве был сильно пуган. Они отгородились от всех стенкой, а мы мечтали не сломать эту стенку, а перелезть через нее туда, где они. Чтобы мы оставались для них чужими, но одновременно были как бы даже и свои. Однако они тоже не были дураками. Ни меня, ни тебя, ни Васю туда не пускали…
Е.П.: Подожди-подожди, что ты такое говоришь? Твою прозу, допустим, не печатали совсем, меня печатали в год по чайной ложке, но Васю-то тут же приняли в Союз писателей после «Коллег».
А.К.: И тут же начали долбать.
Е.П.: Эта долбежка была ритуальная.
А.К.: И все время подчеркивали: ты не наш! А он-то всего лишь перелез через стенку в их рай и хотел встать там с краешка, в таком гордом одиночестве, байроническом — это Васино слово.
Е.П.: Васино, да. Мы к нему еще вернемся, когда будем о его последних книгах говорить.
А.К.: Хотел им как бы сказать: вот вы все подлое сервильное говно, отчего здесь и обитаете. А я к вам тоже через стенку перелез, живу, как вы, но думаю, чувствую по-иному, а сделать вы мне за это ничего уже сейчас не можете.
Е.П.: Мне кажется, это взгляд из нынешних времен. Хотя… как сказать… У всех была надежда, не только у Васи. «Надежды маленький оркестрик», как в песне Окуджавы. А также «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», как в фильме Элема Климова 1964 года. Считалось: главное, что нам мешает, — дураки.
А.К.: Вот именно! Не подлецы, не уроды, не людоеды, каковыми они являлись, а дураки. Но ведь это же лицемерие, Женя? Или все-таки самоубеждение?
Е.П.: Самоубеждение. В рассказе Аксенова «Дикой» старый, отсидевший при Сталине большевик, папаша героя, с восторгом описывает некоего военачальника, за которым легко угадывается запрещенный тогда Троцкий. Как, значит, Троцкий блестяще усмирил банду красноармейцев-дезертиров. Или еще где-то, не помню где, чуть ли не в «Золотой нашей Железке», Аксенов описывает секретного академика, любителя тоже не одобряемого тогда абстрактного искусства. И у этого «декадента» на стене висит фотография, где он изображен во время Гражданской войны с красным бантом, бандитским чубом и наганом. Вася об этом пишет без иронии, персонаж этот, если примитивно рассуждать, положительный. И я полагаю, что на первом этапе Вася рассуждал так: раз Сталин подох, а матушку отпустили из Магадана, то придется поверить этим чертям еще раз. Тем более что многие из них вон как трансформировались, вроде этого самого секретного академика.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
