Смещенный губернатор все еще не давал о себе знать, но неподалеку от берега да Гама наконец наткнулся на его брата. Дом Луиш де Менесеш плыл из Кочина на встречу с домом Дуарте, который как раз должен был вернуться на юг из Ормуза. Взвились флаги, взвыли трубы, забили барабаны, но да Гама настоял, чтобы дом Луиш повернул назад и сопровождал его в Кочин.
Флот ненадолго остановился в Каннануре, где да Гама сменил еще одного командующего и пригрозил наказать нового колаттири за то, что позволил мусульманам торговать в своем городе и что не искоренил логова пиратов. Испуганный колаттири выдал вождя мусульман, и тот был взят под стражу и позднее повешен.
Обойдя стороной Каликут, который вот уже двадцать шесть лет оставался занозой в боку Португалии, да Гама в начале ноября прибыл в Кочин.
Флот стал на якорь после наступления темноты, и корабли дали салют, неумышленно убив двух человек на каравелле. Вспышки орудий осветили также корабль, который потерялся прошлой ночью и тишком входил в гавань. Он принадлежал купцу, который ускользнул, чтобы обогнать конкурентов, и да Гама велел посадить владельца в колодки.
На следующий день к флагману подплыл дом Луиш на богато украшенной галере, на веслах которой сидели рабы, а на палубе выстроились дворяне Кочина и был накрыт богатый стол, и предложил перевезти вице-короля на берег. Тот отказался и в город отправился на собственной шлюпке.
Двадцать один год миновал с тех пор, как он в последний раз видел Кочин, и многое тут изменилось. Вдоль берега вырос целый португальский город, и его старшины и сановники приветствовали нового вице-короля необузданными славословиями. Священнослужители с распятиями препроводили его в главную португальскую церковь, а после мессы его навестил на своем слоне местный раджа. Водворившись в крепости, да Гама сместил ее капитана и взялся перестраивать коррумпированную, обрюзгшую империю в хорошо отлаженную машину, управляемую с военной эффективностью из его конторы. Кандидатам даже на самые низшие посты было приказано явиться к вице-королю для строгой личной беседы. Клеркам, многие из которых едва знали грамоту, приказывали написать что-либо в его присутствии. Он настаивал на том, чтобы лично выдавать патенты каждому капитану – под угрозой смерти на случай, если они попытаются избежать проверки. Он грозил конфисковать суда и имущество купцов, а их самих выгнать с Востока, если они и впредь будут присваивать товары из королевских факторий. Он отменил выплаты и рационы тем женатым людям, которые увиливают от призыва на военную службу или на службу на кораблях. Он расследовал обвинения о присвоении налоговых сборов чиновниками и нескольких чиновников арестовал. Он запретил своим капитанам брать на борт бочки с вином без его письменного на то разрешения и воспретил участвовать в сражениях тем, кто не отбыл срок военной службы. Честь битв, подчеркнуто заявил он, он отдаст солдатам, которые одерживали в них победы с мечом в руке, без оглядки на их дворянское или низкое происхождение.
Старый мореплаватель всегда поддерживал на своих кораблях железную дисциплину и теперь приспосабливал тот же жесткий подход к управлению империей. «Он велел провозгласить, – сообщал Гаспар Коррейя, – что всем до единого морякам следует облачаться в плащи только по воскресеньям или к мессе в дни святых, в противном случае плащи должны быть конфискованы констеблями, а виновные с позором отправлены на целый день вычерпывать воду из трюмов, и что каждый человек, который получает плату как фитильщик, должен носить свой фитиль закрепленным на руке. Он сильно порицал солдат за то, что носят плащи, ибо в них они не похожи на солдат. Он приказал, чтобы все рабы, если они таковых держат, были мужчинами, способными оказать помощь в любых работах, ибо им не позволят взять на борт королевских кораблей неженок, разодетых наподобие кукол» [555]. Всякий, кому не нравился новый аскетизм, объявил вице-король, волен возвращаться в Португалию, если только у него нет долгов и он не находится под следствием. Чтобы совсем не лишить колонии населения, он провозгласил трехмесячную амнистию, иными словами, простил все преступления, совершенные за три месяца до его прибытия. Этот период был сокращен до одного месяца для тех, кто расхищал артиллерию: как оказалось, некоторые капитаны и офицеры продавали пушки со своих кораблей и крепостей купцам, которые затем перепродавали их врагам Португалии, а на требование представить отчетные книги виновные эти книги сожгли.
Да Гама изнурял себя работой и отказался сбавить темп, даже когда начал нарастать летний зной. По утрам и по вечерам он посещал склады на берегу, чтобы поторопить с погрузкой кораблей. Он отправил два корабля на Цейлон для закупки пряностей и четыре – на Мальдивы для искоренения гнезда мусульманских пиратов, которые нападали на караваны судов, пересекающих Индийский океан. Он подготовил эскадру для отправки к Красному морю под командованием своего сына Эштевана и выписал опытного генуэзского кораблестроителя спроектировать флот новых судов, которые могли бы обогнать пиратские дхоу Малабарского берега. «Господин, я построю вам бригантины, которые поймают даже москита», – пообещал корабельщик [556].
На горизонте маячили все новые угрозы. Требовалось поставить заслон рейдам испанцев [557]: да Гама поклялся, что вне зависимости от договоров, будь его воля, испанские корабли станут таинственным образом исчезать вместе с экипажами. На севере стягивали силы турки, и с каждым годом становилось все более вероятным, что они пустят в ход все силы, чтобы оспорить господство Португалии в Индийском океане. Тем временем один епископ написал португальскому королю [558], жалуясь, что заморин и его мусульманские подданные подвергают гонениям христиан Индии; многие, писал он, были убиты и ограблены, а их дома и церкви сожжены. И снова да Гама стал планировать массированную атаку на старого врага, снова вспыхнула застарелая ненависть. Он объявил, что едва уйдет торговый флот, он «разорит Каликут и все побережье Индии, чтобы ни на суше, ни на море не осталось ни одного мавра» [559]. В империи, даже отягощенной внутренними усобицей и угрозами со стороны соседей по Пиренейскому полуострову, костры священной войны все еще пылали.
Многим из пяти тысяч португальцев в Кочине жилось много привольнее до тех пор, пока не объявился граф Видигейра и не нажил себе немало врагов своей железной суровостью. Публичные собрания стали принимать угрожающий оттенок, и христиане наряду с мусульманами стали покидать Кочин, чтобы вести свои дела подальше от глаз вице-короля. Недовольство разжигал главным образом разобиженный дом Луиш де Менесеш: половина Кочина, заметил Гаспар Коррейя, как будто обедала за его столом, и за обедами начали плестись заговоры. Ситуация обострилась, когда, получив холодный прием в Чауле и Гоа, в Кочин наконец добрался брат Луиша дом Дуарте де Менесеш. Да Гама привез с собой в Индию длинный перечень жалоб на своего предшественника и начал втайне заслушивать свидетелей. Де Менесеша обвиняли в том, что он пускал деньги короля на собственные торговые предприятия и нарушал королевскую монополию на торговлю пряностями. Он присваивал себе имущество европейцев, умерших в Индии, и вместо платы раздавал солдатам и матросам рабов. Он спал с женами европейских поселенцев, не говоря уже об индианках или мусульманках, и даже принимал взятки от мусульманских правителей, чтобы не предпринимать против них суровых шагов. Едва бывший губернатор вошел в порт, как да Гама послал делегацию, воспрещающую ему сходить на берег [560], и устроил так, чтобы перевести его на корабль, который отвезет его на родину узником.
Дуарте де Менесеш был старшим сыном графа, могущественного аристократа, крупной фигуры в ордене Сантьяго и прославленного военачальника. О выдвинутых против него обвинениях он узнал заранее, и они не слишком его напугали, поэтому он не спешил в Кочин. По пути он сделал несколько остановок, чтобы наполнить свои сундуки перед плаванием на родину, а еще привез с собой большие сокровища, состоявшие из добычи, даней и взяток из Ормуза. Все это он высокомерно отказался передать эмиссарам вице-короля. Однако де Менесеш не принял в расчет лояльность, какую пробуждал да Гама в людях, восхищавшихся его решимостью служить своему повелителю. Когда он напомнил одному чиновнику, что его, де Менесеша, отец лично посвятил его в рыцари, посланник ответил, что отрубил бы голову собственному отцу, если бы так повелел король.
Смещенный губернатор отказывался официально сложить с себя полномочия и дожидался в гавани, надеясь, что новые обстоятельства избавят его от праведного вице-короля. Сторонники хорошо снабжали его сведениями о событиях на суше и вскоре известили его, что у него есть причины надеяться на благополучный исход.
