На протяжении многих дней Васко да Гаму мучили острые и необъяснимые боли. Плотные нарывы вскочили у него в основании шеи, и ему мучительно стало поворачивать голову. Закрывшись у себя в комнате в крепости, он отдавал приказы, лежа в постели. Вынужденное заточение, сообщал Гаспар Коррейя, привело к «большим приступам раздражительности в дополнение к тяжким заботам, какие угнетали его из-за многого, что, он полагал, ему необходимо сделать, так что его болезнь удвоилась» [561]. Вскоре боли стали настолько мучительны, что он мог отдавать распоряжения лишь хриплым шепотом.
Ночью да Гама велел тайно позвать ему исповедника. Его перенесли в дом одного португальского вельможи, куда он вызвал к себе чиновников. Он заставил каждого из них подписать клятву продолжать проводить в жизнь его планы до тех пор, пока на смену ему не пришлют другого губернатора. После чего он исповедовался и принял причастие.
Когда он был уже при смерти, его клерк записал его завещание. Своим сыновьям Васко да Гама приказал вернуться в Португалию с флотом пряностей и взять с собой тех из его слуг, которые пожелают уехать на родину. Он наказал раздать его одежду и лучшую мебель церквям и больнице, остальное его имущество следовало отвезти домой, ничего не продавая. Он просил, чтобы его прах вернули в Португалию [562], и наказал одному из свидетелей написать королю, умоляя его позаботиться о его жене и детях и взять к себе его слуг. Наконец, так, во всяком случае, утверждали слухи, он приказал послать крупные суммы каждой из трех женщин, которых он высек в Гоа, чтобы они могли найти себе хороших мужей и выйти замуж.
Умер он в три часа утра. Был канун Рождества 1524 года.
Не было ни криков, ни слез. В доме царила тишина. Весь день двери оставались закрыты. После наступления темноты его сыновья и слуги объявили о смерти дома Васко, и оплакивать вице-короля пришли многие его друзья и сторонники. Вскоре весь город собрался у близлежащей португальской церкви.
Настроение было торжественно мрачным, но для многих облегчение перевешивало горе. «Капитаны, факторы, клерки и прочие чиновники, верно, получили большое удовлетворение от смерти вице-короля, – писал королю четыре дня спустя один почитатель да Гамы, – ибо не желают справедливого суда в своем доме, который он принес» [563].
Тело великого мореплавателя облачили в шелка. Потом застегнули позолоченный пояс, меч вложили в ножны. К каблукам прикрепили шпоры, а на голову надели квадратную шапку. Напоследок старого крестоносца завернули в плащ ордена Христа.
Непокрытые похоронные носилки внесли в главный зал дома. Несущие гроб, каждый в плаще воинского религиозного братства, подняли его на плечи. Верные люди да Гамы шли рядом с зажженными свечами в руках, далее следовали горожане. К худу или к добру, без Васко да Гамы ни один из них не оказался бы в Индии.
Граф Видигейра, адмирал Индийского океана и вице-король Индии был похоронен в простой францисканской церкви Святого Антония. На следующий день монахи отслужили исполненную достоинства погребальную мессу, впереди собравшихся стояли сыновья да Гамы. Ночью молодые люди вернулись в церковь, чтобы одним оплакивать отца, «как и было разумно, – писал Гаспар Коррейя, – при утрате родителя столь почитаемого и таких заслуг в королевстве Португалия» [564].
«Ибо Господу было угодно, – продолжал он, – наделить этого мужа столь сильным духом, что, не испытывая страха обычного смертного, он преодолел множество ужасных опасностей на пути в Индию… и все во имя любви к Господу, великого преумножения католической веры и ради великого почета, славы и прославления благородства Португалии, которую Господь по своей милости возвысил до того состояния, в котором она пребывает ныне».
Да Гама привез с собой в Индию письмо о наследственной передаче своей должности, скрепленное королевской печатью. В церкви это письмо вскрыли и прочли. К немалому своему возмущению, Дуарте де Менесеш обнаружил, что они с братом остались не у дел.
Флот с пряностями отплыл домой с сыновьями да Гамы и братьями де Менесеш на борту. Разобиженные братья по мере сил осложняли жизнь молодым людям, оплакивавшим отца, но под конец сполна получили по заслугам. Корабль Луиша де Менесеша потерялся в бурю после того, как обогнул мыс Доброй Надежды; один французский пират позднее показал на дознании, что его брат захватил корабль и прикончил Луиша и его команду, а сам корабль поджег [565]. Дом Дуарте тоже едва не потерпел кораблекрушение, но все-таки добрался до Португалии. Ходили слухи, что, отправив корабль вперед, сам он высадился на побережье, чтобы закопать награбленное. Корабль затонул, не дойдя до порта; поговаривали, что причиной этому был саботаж, дабы скрыть кражу сокровищ, которые должны были достаться короне. По этой ли причине или за его гнусные дела король на семь лет бросил дома Дуарте в тюрьму. Закопанные сокровища, разумеется, так и не нашли.
Глава 19
Безумное море
Молодой король, пославший Васко да Гаму подлатать свою империю в Индии, вскоре пал жертвой наследственной мании величия. Подобно отцу, он начал фантазировать о том, как каплю за каплей выжмет Индийский океан, пока тот не очистится, превратившись в христианское озеро. Все более жестокие кампании велись против мусульман, строились все новые крепости, и старания да Гамы управлять громоздкой империей как единым целым были вскоре забыты. По мере того как форпосты разносило все дальше по карте, а стоимости годовых поставок пряностей в Лиссабон уже не хватало на содержание гарнизонов, Португалия все больше превращалась в узкоземледельческую державу, доход которой зависел от налогов на крестьян.
Поскольку торговля пряностями оставалась монополией короля, португальские корабли, субсидируемые европейскими купцами, стали бороздить Индийский океан, перевозя персидских лошадей в Индию, индийские ткани – в Индонезию и Восточную Африку, а китайские шелка и фарфор – в Японию. Так называемая заморская торговля обернулась гораздо прибыльнее долгого маршрута вокруг мыса Доброй Надежды, и португальцы вскоре затмили мусульманских купцов в Азии: к середине XVI века пиджин-португальский сменил арабский в качестве языка международной торговли в портах всего Востока. Но по мере того как связи с Португалией становились все более эфемерными, значительные области империи оказалось практически невозможно контролировать.
Только самые безрассудные и отчаявшиеся люди готовы были служить в отдаленных уголках земли, и подобно своим предкам-крестоносцам, многие отправляющиеся на Восток имели весьма мало шансов дома. Они желали жить как гранды и не проявляли особой щепетильности в способах, какими сколачивали себе состояния. Когда недоучки, закоренелые преступники, банды уголовников и младшие сыновья без гроша за душой хлынули из Португалии, назад в Европу стали просачиваться шокирующие рассказы об их пороках.
Самое поразительное из многих разоблачений принадлежит перу французского путешественника Жана Моке [566]. Исполняя должность аптекаря при французском короле, Моке отвечал за составление королевских снадобий из обширного арсенала смол, минералов и ароматических веществ. Возможно, оттого, что он каждый день сталкивался с экзотикой Востока, у него развилась жгучая тяга к путешествиям. Король позволил ему странствовать по земному шару при условии, что он привезет домой странные и чудесные сувениры для королевского кабинета диковин, и Моке отправился в десятилетнюю одиссею. После Африки, Южной Америки и Марокко четвертое плавание привело его в Гоа. Как многие искатели приключений той эпохи, он вел пространные заметки о своих путешествиях и страницу за страницей посвящал едкой критике португальцев.
К середине XVI века Гоа разросся в колониальный город, достаточно величественный, чтобы заслужить прозвище «Рим Востока» [567]. Его улицы и площади украшали пятьдесят церквей и многочисленные монастыри, странноприимные дома и колледжи, в которых трудились тысячи священнослужителей. Его величавый белый кафедральный собор был центром епархии архиепископа, в чьем ведении находилась паства от мыса Доброй Надежды до Китая. Дворец губернатора, общественные здания и особняки вельмож представляли собой великолепные образчики архитектуры Ренессанса и раннего барокко, выросшие среди буйной растительности Индии; пышные процессии и живые картины расцвечивали улицы в праздники в честь дней святых или побед. Но за величественным фасадом проглядывал фронтирный городишко с кабаками, борделями и пьяными драками, где по улицам шлялись банды подвыпивших солдат, а самозваная португальская аристократия утверждала свою власть оружием.
