«It gets down to a question of Mr Churchill putting himself in Mr Roosevelt’s hands with complete confidence. Then it is up to Mr Roosevelt to say what he will do!»[318]
Лорд Лотиан, британский посол в Вашингтоне, посоветовал Черчиллю выложить «карты на стол» и подать Рузвельту полный список потребностей Великобритании и ее ограниченных средств по их удовлетворению[319]. По возвращении в США 23 ноября 1940 года он, как говорят, выкрикнул встречавшим его журналистам: «Well, boys, Britain is broke; it’s your money we want». («Ну, парни, Великобритания разорена, мы хотим ваших денег».)[320] Рузвельт, во время дебатов в конгрессе по «ленд-лизу», холодно заявил одному члену кабинета: «Мы доили британскую финансовую корову, имевшую одно время много молока, но теперь оно высохло»[321]. 10 марта 1941 года от британского посла Галифакса чуть ли не под дулом пистолета потребовали: Великобритания должна, чтобы доказать свою добрую волю, в краткий срок расстаться с крупным предприятием. Так была продана дочерняя компания фирмы Courtaulds — как это бывает всегда, когда продажа является вынужденной, за бесценок[322]. Лорд Бивербрук горько жаловался[323]:
«They have conceded nothing. They have exacted payment to the uttermost for all they have done for us. They have taken our bases without valuable consideration. They have taken our gold».
(«Они не уступили ничего. Они взыскали оплату абсолютно за все, что они сделали для нас. Они забрали наши базы без адекватной компенсации. Они взяли наше золото».)
В конце 2006 года подлежал уплате последний взнос из суммы, поставленной Соединенными Штатами в счет Великобритании, своего союзника, за поставку материалов и услуги во время войны[324].
Лорд Ллойд, член кабинета и один из самых радикальных представителей антигерманской британской политики, подозревал, что за американским образом действий может стоять план вытеснения Британской империи с ее позиций. Не спала ли у него пелена с глаз в отношении того, куда заведет представляемая и им самим политика Черчилля, когда он выразился, что американцы — это «гангстеры» и что имеется «лишь один способ», как обращаться с гангстерами. Можно только добавить, что этот путь, стоит попасть им в руки, больше не открыт. Впрочем, Рузвельт действовал лишь в соответствии с теми же политическими принципами, с которыми сами англичане построили свою империю. Слово «гангстер» для «англосаксонских братьев» подчеркивает только горькое осознание лордом Ллойдом того, что для сохранения Британской империи была инициирована неверная политика[325].
Заявление лорда Ллойда вызывает в памяти воспоминание о первом, еще неофициальном, времени политической деятельности отца, когда лорд Ллойд бывал гостем в нашем доме в Далеме. Я четко вижу перед собой его в то время жилистый облик. В ту пору он, вероятно, еще не определился в строгом антигерманском курсе, потому что был одним из собеседников отца. Но уже тогда отец описывал его как чрезвычайно проникнутого сознанием власти представителя державной мощи Британской мировой империи. Так, он как-то раз слегка высокомерно заявил отцу: одно ненавидит Англия, а именно когда большая нация угнетает малую (он подразумевал Австрию). Отец в ответ спросил, не имеет ли он в виду Ирландию?
Еще при ознакомлении с перечнем британских капиталов Рузвельт выразился: «Well, they aren’t bust — there’s lots of money there!» («Ну, они не обанкротились — денег здесь много!») И вот теперь Черчилль принял Рузвельта за своего рода «Sheriff» («шерифа»), «collecting the last assets of a helpless debtor»[326] («собирающего последние активы безнадежного должника»). Форин офис, делавший вид, будто он обязан защитить Европу от Гитлера, как когда-то от кайзера, трясся при мысли, что Черчилль встанет перед Рузвельтом на задние лапки.
Путем экономического удушения Рузвельту успешно удалось шаг за шагом загнать Японию в угол, откуда Япония могла освободиться лишь с помощью превентивного удара или объявления банкротства. Из документов прослеживаются прямо-таки отчаянные усилия японского правительства избежать военного конфликта с США. Вероятно, имелась также и готовность пожертвовать трехсторонним союзом с Германией и Италией. Рузвельт остался непреклонен: ни нефтяное эмбарго со стороны Соединенных Штатов и голландской Ост-Индии не было отменено, ни сделаны другие уступки; напротив, японские счета в США были заморожены[327].
25 ноября 1941 года американский военный министр Стимсон доверяет своему дневнику: на совещании с Халлом, с ним самим и Ноксом, а также генералом Маршаллом и адмиралом Старком Рузвельт выразился, что главный вопрос состоит в том, «как мы их (японцев), не подвергая себя большому риску, можем загнать в положение, когда они сделают первый выстрел». Поскольку США расшифровали японский код, они могли читать указания МИДа в Токио японскому послу в Вашингтоне Номуре[328]. Отсюда Рузвельт знал о японском «deadline» («крайнем сроке») 25 ноября, до которого должна была быть достигнута договоренность с США. В противном случае, с японской точки зрения, не оставалось другого выхода, как нанести упреждающий удар. Впоследствии эта дата была продлена до 29 ноября. И это также было известно американскому правительству. Оно реагировало в соответствии с установкой «загнать» японцев «в положение, когда они сделают первый выстрел».
Известный американский историк Танзилл закончил свою знаменитую книгу «Back Door to War» («Черный ход к войне», нем. — «Die Hintertür zum Kriege») следующим рассказом[329]:
«Безответственное упущение высокопоставленных флотских офицеров, не предупредивших Гонолулу о непосредственной опасности войны, выявилось в еще более ярком свете, когда 6 декабря послу Номуре был передан шифрованной телеграммой японский ответ на американскую ноту от 26 ноября. Он был также перехвачен и расшифрован радиостанцией американского флота. Прочтя первую, очень недвусмысленную часть ответной ноты, президент сразу сказал: «Это означает войну»! (…)
Можно было бы предположить, что теперь президент должен спешно созвать совещание с наиболее авторитетными военными и флотскими офицерами, с тем чтобы выработать скоординированный план по отражению предсказуемого нападения. По свидетельству генерала Маршалла и адмирала Старка, президент явно встретил зловещие новости с таким спокойствием, что даже не нашел нужным переговорить с ними. (…)
7 декабря, в 9 часов, лейтенант-коммандер Крамер передал адмиралу Старку заключительную часть инструкций Номуре из Токио. Их смысл был теперь настолько очевиден, что Старк воскликнул: «Боже мой! Это означает войну! Я должен немедленно уведомить Киммеля!» Однако он не предпринял попытки установить связь с Гонолулу. Вместо этого он попробовал соединиться с генералом Маршаллом, но тот находился по неизвестной причине на долгой прогулке верхом. Этой верховой прогулке следовало бы войти в историю. (…)
