– Ладно, привет, я понял, – сухо сказал Денис и быстро вышел из комнаты.
Эмиль неторопливо пошел за ним и негромко проговорил, когда Денис уже взялся за ручку входной двери:
– Подожди. Так и уйдешь?
– Да.
– Не пожалеешь потом?
– Нет.
– Ну давай, брат, давай… – Он с сомнением посмотрел вслед Денису и легко захлопнул дверь, которую Денис оставил открытой.
Денис в растерянности стоял у стеллажа с дисками. Он ведь даже не знает, что искать. Может, она взяла псевдоним или вышла замуж… О втором лучше не думать. Он подошел к продавцу.
– Простите, у вас нет диска… гм… Алены Ведерниковой?
Молодой продавец задумался:
– Ведерниковой? Что-то новое, да?
Ему подсказала девушка-консультант:
– Не та, у которой клип на качелях? В белом платье? Сейчас все время крутят его…
– Ну наверно, – ответил Денис. – Я только по радио слышал.
– Я понял. Сейчас посмотрю… Нет, отдельно сейчас нет.
– А у нее есть сольный диск?
– Да. Вот… – Продавец прочитал в компьютерном каталоге: – В этом году издан. «Осенний блюз». У нас нет. Но что-то есть, кажется, в сборнике. Да, вот он. Будете брать?
– Спасибо, конечно.
– Я пробиваю? Сто восемьдесят рублей.
– Ноль-ноль копеек, – задумчиво проговорил Денис, вертя в руках коробку диска, на нем среди других лиц ему улыбалась Алена с новой коротенькой стрижкой.
– Что, простите? – удивился продавец.
– Да это я так. Спасибо.
Денис ездил по городу и слушал песню. Надо же, слова какие… «… увидишь свет любви моей, которой больше нет…» Красиво, печально, как будто ему подарок – к возвращению оттуда… Он усмехнулся. Но главное – как же он сразу, с первой ноты не понял, что это поет она. Не узнал ее голос… Просто ему и в голову не могло прийти: такая скромная, не тщеславная Алена, глупышка… Что у нее было-то – детская школа, церковный хор… А тут – на€ тебе… Так и правда хорошо поет. Почему он раньше этого не замечал? Даже всерьез не воспринимал ее желание петь. Знал, конечно, что она работала в театре когда-то, но никогда с ней об этом не говорил. Ушла, значит, не получилось, говорить об этом было скучно, даже как-то стыдно за нее… Почему? Денис помотал головой. Трудно себе объяснить свои собственные поступки, когда ты стал другим и все ощущаешь по-другому. Вот сбросил сейчас руку Эмиля и вдруг увидел немолодого, испорченного, неприятного человека. Это друг, брат, ближе, чем брат… Был. Был и весь вышел. И он помнит, как бесила Алена его своей нежностью, покорностью, верностью… Как хотелось ему однажды обнаружить, что она не ждет его преданно и бесконечно, а… ну допустим, выбирает. Его, конечно, его, но выбирает! Сейчас ему это было бы совершенно не нужно. Но сейчас его никто и не ждет. Ни Оксанка, ни Лиза, которой он вряд ли когда-нибудь еще позвонит. Этот Денис, который побывал там, откуда не многие возвращаются, не позвонит и не приедет, если даже Лизка объявится сама. Ведь зачем-то он вернулся? Чтобы исправить что-то в той жизни, где он наделал много ерунды и пакостей.
Денис решил съездить в большой музыкальный магазин на Лубянке и все-таки купить диск. Проезжая мимо площади Маяковского, он машинально взглянул на афиши Зала Чайковского. Сколько лет он уже здесь не был… Хотя и был-то всего раза два, первый – как только приехал в Москву, а второй – с Аленой. Сидел, маялся, никак не мог сосредоточиться то ли на Шумане, то ли на Шуберте. Его раздражала тогда задумчивая Алена, спокойно и с удовольствием слушавшая тоскливые, невнятные произведения. Ну играют и играют, как будто одно и то же. Он сам проучился пять лет в музыкальной школе в детстве, но не очень любил классическую музыку, в основном казавшуюся ему чопорной, нравоучительной и безумно скучной. К тому же он, кажется, тогда жил еще в старой квартире с Оксаной и весь концерт мучился: что же он сидит здесь, а не лежит сейчас на диване дома? Ради чего придется сегодня врать Оксанке… Это было давно. Он был другой. И почему-то так хорошо это помнит. Жаль, что нельзя начать новый отсчет. Все забыть, и себя – того – тоже забыть.
Денис уже проехал мимо, но что-то зацепило его взгляд. Он припарковался в ближайшем переулке, вышел из машины и вернулся пешком к афише. Да, правильно он увидел. Девятнадцатого числа будет концерт: «Вокальная музыка Западной Европы первой половины XVIII века. В концерте участвуют выпускники Музыкальной академии им. Гнесиных разных лет…» Среди пяти-шести фамилий солистов – «Алена Ведерникова (меццо-сопрано)».
Вот тебе и Алена, нежная, глупенькая, беспомощная дурочка. Он, кажется, даже не слышал, как она поет. Нет, слышал. Как-то она пыталась ему играть и петь у себя дома, но он был точно уверен тогда, что не за этим к ней пришел. И даже, похоже, сказал это… Да, точно. Она закрыла пианино и заплакала. А ему стало тошно оттого, что она опять в слезах. Ну сколько можно плакать и плакать! Вначале это было трогательно, а потом стало раздражать…
«Вот привяжи тебя к горячей батарее проволокой, – вдруг сказал внутри него какой-то противный и уверенный голос, – бей несколько дней подряд и не давай ни есть, ни пить… Посмотрим на тебя, будешь ты плакать или же смеяться да шутить». Ну да, вздохнул Денис в ответ на собственные мысли, ну да. Ей было больно – и она плакала. Все время больно… Странно, как будто это был не он. Правда, совсем другим он вернулся оттуда, где летели зеленые брызги и Алена с мальчиком, с его сыном Даней, махали ему рукой…
Но это началось с ним раньше, гораздо раньше. Когда стала раздражать красавица Лизка, хорошая, умелая любовница, когда не радовали встречи с Оксаной вперемежку с другими, удручала необходимость быть все время начеку, там и здесь… Когда прошлое стало каждую ночь будить его часа в три-четыре утра и не давать ему спать, предлагая насладиться собственной подлостью: а вот еще так было, и так… и это ты сказал, и это сделал… А этого как раз не сделал, а должен был…
Иногда Денису казалось, что рядом с ним живет невидимый кто-то, решивший заняться его душой, замшелой, заросшей, глухой и слепой. Зачем он появился, этот кто-то, почему – неизвестно. Не мог же он сидеть где-то внутри самого Дениса и спать столько лет, чтобы недавно вдруг проснуться и начать мучить его, жестоко и целенаправленно, явно ведя к какой-то истине, наверняка простой и очевидной.
Да, жить надо в лесу. Собирать дрова, потом топить печь, чинить крышу или забор, кормить собак и ложиться в девять вечера спать, без снов и сожалений. Все чаще и чаще приходит ему в голову этот лес… Но истина ли это? Или просто бегство, от всего, что наворотил в жизни, от всех, кого обидел и предал, бегство в полное одиночество, уже без иллюзий, к самому себе, обидевшему и предавшему. И что он там, в лесу, сам с собой будет делать? Кормить собак и отдавать им всю любовь, которую не дал близким?
