Мисс Керли вытянула шею, чтобы разглядеть стол адвокатов-прокуроров. Что-то там происходило: на мрачных лицах под голубовато-белыми париками мелькали проблески веселья.
Вошел секретарь, груженный разнообразными предметами, принялся их раскладывать у стола юристов. Сперва аккуратно умостил на стуле темную подушку, затем почтительно водрузил на стол папку, а вокруг нее бережно расположил остальное. Мисс Керли различила стопку изящных батистовых платков, две бутылочки с разными нюхательными солями, упаковку пастилок для горла и стакан воды.
Возникла длинная пауза. Секретарь отошел, стал выжидательно смотреть на дверь. Его интерес вполне естественно отобразился на лицах тех, кто был рядом, и в конце концов, когда все в зале поняли, что сейчас войдет кто-то очень важный, — хлопнула дверца, прошелестела старинная шелковая мантия, мелькнул голубовато-пепельный парик, и за стол сел кузен Александр, напоминающий престарелого Аполлона в маскарадном костюме.
Мисс Керли, ожидавшая генерального прокурора, разочарованно перевела взгляд на кузена Александра, потом в сторону — и вдруг заметила за тем же столом сэра Монтегю. Неужели он все время был там?
Большая стрелка настенных часов достигла цифры «шесть», наступила внезапная тишина, затем громко зашелестели одежды — все встали. Справа от помоста открылась дверь, и в зал вошел весьма преклонных лет джентльмен в красном.
Парики склонились. Выглядело это несколько комично — из-под них на миг мелькнули черные, каштановые, даже розовые затылки.
Судья ответил на поклон, сел — но не в четвертое кресло под мечом, а рядом. Теперь он стал ближе к присяжным и свидетельской трибуне, зато дальше от представителей защиты и обвинения. Перемена эта, вероятно, была продиктована чистой блажью, желанием нарушить симметрию композиции. Маленький неопрятный секретарь торопливо переложил бумаги.
Господин главный судья, лорд Ламли, оказался крупным стариком с обвислыми щеками и безбровыми впалыми глазницами собаки-ищейки. Верхнюю губу он гладко выбривал, а под нижней красовалась коротко стриженная щеточка седых волос размером не больше конфетти, что придавало ему несколько щеголеватый вид. Лорду Ламли было за семьдесят, временами ему приходилось надевать очки, которые висели на шее на широкой черной ленте.
В руке лорд Ламли держал букет — обычай, восходящий к тем временам, когда воздух судебного зала еще не был столь здоровым, как в нынешние времена уборки и чистки, а потому горсть цветов и трав служила хоть какой-то преградой между взыскательным джентльменом и бубонной чумой.
Через некоторое время господин судья, похоже, неожиданно вспомнил о букете и осторожно поместил его в стакан с водой на столе. Цветы так и простояли там до конца дня, напоминая то ли фрагмент тюдоровского гобелена, то ли вензель из книги «Алиса в Стране чудес».
Между тем по залу пролетел свистящий шепот, и вскоре стук двери откуда-то снизу возвестил о прибытии арестанта.
Джина, не знакомая с местной географией, едва не лишилась чувств от его внезапного появления на винтовой лестнице, выходящей из-под пола в правом дальнем углу скамьи подсудимых. Майк медленно ступил в зал между двух надзирателей, которые обращались со своим подопечным скорее как больничные санитары. Оба прямоугольные и коротконогие, оба значительно старше Майка, они похлопывали его по плечу, бормотали что-то, по-видимому, ободряющее; он же возвышался над ними, стоя под куполом посреди громадного, ярко освещенного загона для овец.
У мисс Керли перехватило дыхание. Она не видела Майка с момента ареста и была не готова к произошедшим в нем переменам. Больным он не выглядел, лицо стало чище, да и бледность лишь подчеркивала глубину темных глаз, однако короткие кудри поседели, а лопатки — Майк стоял лицом к судье и спиной к мисс Керли — остро выпирали из-под пальто.
Она украдкой посмотрела на Джину. Та плакала — на кончиках ресниц повисли злые, негодующие слезы, — и мисс Керли, которая была подвержена внезапным приступам женской интуиции, поняла: о чем бы ни думала и что бы ни чувствовала Джина, оплакивает она поседевшие волосы Майка.
Руководство заседанием взяла на себя совершенно новая персона. Из-за стола под судейским помостом встал секретарь — до того он был лишь одним из угрюмых людей в седом парике — и оказался мужчиной неожиданно видным, с глубоким голосом, правильной речью и непринужденными манерами, благодаря которым слова его звучали не слишком формально и высокопарно.
— Майкл Веджвуд, вас обвиняют в том, что двадцать восьмого января тысяча девятьсот тридцать первого года, в Лондоне, вы убили Пола Редферна Бранда. Вам слово, Майкл Веджвуд. Виновны вы или невиновны?
С громким шелестом бумаг секретарь вновь сел. Наступила тишина. Один из надзирателей легонько подтолкнул арестанта локтем.
— Невиновен.
Голос Майка прозвучал неожиданно громко, внеся нотку напряжения в доброжелательную деловую атмосферу суда. Подсудимый остался стоять, пока секретарь объяснял присяжным про клятву. Господин главный судья Ламли приподнял ту часть лица, где должна была располагаться левая бровь, и приветливо заметил:
— Можете сесть. Стоять вы должны лишь тогда, когда выслушиваете приговор или когда к вам обращаюсь я.
Говорил он приятным гулким голосом, слегка шепелявя, что ничуть не умаляло ни диковинного величия его внешности, ни незыблемого благородства, облекающего лорда Ламли наравне с мантией.
Присяжные принесли клятву. Процедура прошла с четкостью и сноровкой первоклассного акробатического трюка: секретарь вещал, а двенадцать беспокойных граждан, у которых хватало собственных проблем, тревожно ерзали.
Мисс Керли затрепетала: со своего места встал прокурор, приступил к обвинению.
Монтегю Бруш напоминал вороненка. Шелковая мантия укутывала его полностью, а парик усиливал сходство носа с клювом. Когда генеральный прокурор молчал, он выглядел невзрачно, мало кто обратил бы на него внимание — даже несмотря на уродливость. Однако стоило сэру Монтегю заговорить, как он превращался в человека не только незабываемого, но и безумно обаятельного.
— С позволения вашей светлости, уважаемых присяжных заседателей…
Голос был по-мужски сильным, но одновременно располагающим, почтительным и приятным до невозможности.
— …заключенного, как вы слышали, обвиняют в убийстве. Мне, боюсь, предстоит поведать вам историю, полную множества нюансов, и хотя она не лишена противоречий, тем не менее наверняка должна убедить вас в серьезности обвинений против заключенного.
Впервые со времени появления на сцене кузена Александра мисс Керли по-настоящему испугалась. До сих пор она беспрекословно доверяла мнению о нем Джона и свои опасения за дальнейшую судьбу Майка развеивала, представляя красивого, неунывающего прославленного адвоката с лицом героя и апломбом врача с Харли-стрит. Однако вот его достойный соперник. Обаяние кузена Александра поддается определению и потому особенно уязвимо; личность же Монтегю Бруша ускользала от всякого анализа и умела самым обескураживающим образом маскироваться за ясными и весомыми аргументами — так что все запоминали лишь высказанные им мысли, а не его самого.
Мисс Керли посмотрела на Джона. Тот сидел, подавшись вперед, склонив голову набок, не сводя холодного взгляда со сладкоголосого вороненка, который весьма убедительно и одновременно весьма печально рассуждал о преступлении. О чем Джон сейчас думает? Наверное, он в замешательстве.
За спиной тяжело дышал Ричи; впереди, на другой свидетельской скамье, Керли заметила широкую спину и неряшливую прическу миссис Остин.
— …Так что же происходит в воскресенье вечером? Вы услышите, как тридцать первого января подсудимого, находящегося в окружении друзей, по счастливой случайности просят сходить в комнату, где, как он знал — и обвинение это докажет, — лежит тело…
Для Джины генеральный прокурор был всего лишь голосом, повторяющим уже известные ей факты. Единственная реальность — сидящий впереди Майк. Джина смотрела на его седые кудри, и ее горло сжималось все сильнее, сильнее — пока не стало казаться, что боль сейчас задушит.
Во время речи никто не соблюдал тишину. К удивлению мисс Керли, тут не было правил, запрещающих перешептывания; к тому же по залу то и дело сновали с документами секретари в скрипучих ботинках.
Кузен Александр — в безупречном парике, с белыми полосками на воротничке он выглядел невероятно важно и намного красивее, чем это позволительно мужчине за пятьдесят, — шелестел бумагами, совещался с помощниками, эффектно натирал очки носовым платком.
— …Позвольте перейти к следующей сцене. Прибывает доктор Ферди. Он соглашается с доктором Роу относительно причины смерти, и они вместе производят тщательное вскрытие…
