Когда Сюзи привела к нему Жана-Батиста и сказала, что он ее сводный брат и что его прозвали Карпом за то, что он не способен произнести ни одного звука, а может лишь открывать рот, врач осмотрел юношу очень внимательно.
– Насколько я вижу, голосовые связки, которые вибрируют, когда через них проходит воздух, как струны лиры, перебираемые пальцами, ничуть не повреждены… – сказал он, позволяя Жану-Батисту закрыть рот. – Несомненным является также то, что данная немота не является следствием ухудшения слуха, поскольку даже самый незначительный шум заставляет этого юношу слегка напрягаться…
– И какой же вывод?
– А вывод такой, что, возможно, какие-то чрезмерно сильные переживания охладили ему кровь… Случалось, что те, кого сильно пугал неожиданный разряд грома, теряли дар речи…
Неспособность врача сказать что-то однозначное по поводу этого недуга расстроило Сюзанну даже больше, чем самого Жана-Батиста.
На восемьдесят шестой день пребывания в море капитан Ракидель объявил, что судно находится на тридцать пятом градусе южной широты и двадцатом градусе восточной долготы. Судно подошло к южной оконечности Африки. Все матросы знали, что возле мыса Доброй Надежды встречаются два морских течения: холодное, направленное на восток, и теплое, направленное на запад. Теплое называлось «течением мыса Игольного», а сам мыс Игольный являлся самой южной точкой Африки. Капитан, его помощники и все члены экипажа собрались на палубе. Вышла на палубу и Сюзи, которая, пренебрегая опасностями, которые могли ее ожидать, хотела лично увидеть, как судно будет преодолевать самый трудный участок своего маршрута (ей ведь нужно было затем написать об этом в судовом журнале). Ветер дул слабо, а потому пройти это место еще до наступления темноты не вышло.
И тут вдруг море разыгралось. Капитан приказал изменить направление движения судна и приблизиться к крутому обрывистому берегу, чтобы спастись от огромных волн, которые приподнимали судно, трясли и раскачивали его. Сюзи зашла в каюту вместе с Ракиделем, и тот снова занялся определением местонахождения судна. Когда они опять вышли на палубу, им показалось, что там стало еще темнее: к ночной темноте добавился туман, еще более усложняющий ориентирование мореплавателей в окружающем пространстве. Кроме того, поднялся сильный ветер, который стал дуть со скоростью пятьдесят узлов. Многие из матросов начали паниковать: им стало казаться, что они угодили едва ли не в преисподнюю. А еще им стало мерещиться, что вдалеке, между потемневшим морем и черным беззвездным небом, виднеются каркасы кораблей-призраков… Каждые пятнадцать-двадцать секунд на судно набрасывалась бушующая волна, которая пыталась перевернуть его и обрушивала целые потоки воды и множество водяных брызг на палубу и на матросов, убирающих часть парусов. К реву ветра и моря примешивались отчаянные крики.
К утру ветер начал ослабевать. Он, казалось, сдался: ему не удалось одолеть ни «Зимородок», ни находившихся на нем мужественных моряков. На рассвете он превратился в легкий теплый ветерок. На горизонте появилось бледное солнце, озаряющее все вокруг своим ласковым и успокаивающим светом. Паруса кое-где порвались, и их нужно было зашить.
Корабельный писарь сделал в судовом журнале следующую запись:
27 марта 1729 года
35° южной широты, 20° восточной долготы
Прошли мимо мыса Доброй Надежды. Мы покинули Атлантический океан и плывем теперь по Индийскому. Повреждений на судне мало. Все члены экипажа работоспособны.
В своем же личном дневнике Сюзи написала:
27 марта 1729 года
Мы достигли самой южной точки Африканского континента и миновали мыс Доброй Надежды. Было это очень даже нелегко, но я склоняюсь к мысли, что Ракидель умеет разбираться с ветрами, потому что ветер, который в середине ночи дул со скоростью пятьдесят узлов, сегодня утром ослаб до вполне терпимых восьми узлов. «Кабестан» будет, видимо, утверждать, что только лишь благодаря его молитвам мы смогли пережить подобную бурю и плывем дальше…
Мне было очень страшно – как было страшно и самым опытным из матросов и даже четырем котам, которые, забившись по углам в кают-компании, мяукали с душераздирающим отчаянием. Однако Клод Ле Кам уже не смогла бы услышать, как у меня щелкают зубы! Я, кстати, не видела ее со дня театрализованного представления, во время которого она играла роль Амфитриты. Может, она меня позабыла? Может, она в конце концов решила оставить меня в покое? Именно этого я больше всего хочу.
Мы плывем сейчас к неведомому острову, который называется Мадагаскар и который мы минуем на нашем пути к Маскаренским островам[146].
Когда судно наконец поплыло по Индийскому океану, всем показалось, что время потекло медленнее. Люди стали выходить из себя из-за всяких пустяков. Начались драки и потасовки. Одна из этих драк вспыхнула между коком и матросом, который обнаружил в своей похлебке жуков-долгоносиков. Такое вообще-то случалось и раньше, но в тот день матрос не захотел с этим мириться. Кок, который был вспыльчивым уроженцем Сен-Мало, рассвирепел и набросился на матроса: он врезал ему кулаком по надбровной дуге. Матрос тоже пустил в ход кулаки. Корабельный писарь, который проходил мимо, выхватил из ножен шпагу, чтобы припугнуть драчунов и заставить их прекратить драку, которая могла плохо закончиться. Матрос усмехнулся:
– Бумагомаратель возомнил себя мужчиной?
Сюзи замерла в нерешительности. Что означали эти слова матроса? Он что, догадался о том, что она – женщина, несмотря на ее мужскую одежду и шпагу? Шум драки с самого начала привлек внимание любопытных и праздношатающихся. Вокруг противников образовался круг из матросов: они подзадоривали и того, и другого, поддерживая кто кока, а кто его оппонента. Поскольку кок урезал нормы питания, чтобы экономить запасы продовольствия, и поскольку в похлебке уже не раз обнаруживались жуки-долгоносики, сторонников у кока набралось довольно мало, и именно на него обрушилось большинство насмешек. Ситуация изменилась, когда сцепившийся с коком матрос оскорбительно высказался в адрес корабельного писаря. Всех тут же охватила неприязнь к этому писаке. О ссоре кока и матроса тут же позабыли. Все головы повернулись в сторону шевалье де Лере.
– Поберегите свой клинок для Карпа! – буркнул плотник.
– Да что вы, уж он-то не сможет даже пожаловаться!
Матросы засмеялись – громко, угрожающе. Сюзи наконец поняла, чем вызваны насмешки в ее адрес со стороны этих грубых людей, уверенных в своей безнаказанности. Она рявкнула:
– Вы – извращенцы, которые судят о других по себе!
– Ах вот как? А вы, интересно, чем занимаетесь, когда проводите в своей каюте по нескольку часов вдвоем с юнгой?
– Да будет известно таким тупицам, как вы, что все то время, которое я провожу в каюте с юнгой, я учу его читать!
Это ее заявление вызвало взрывы смеха. Один из канониров крикнул:
– Когда Карп научится читать, безногие побегут наперегонки!
Снова раздался взрыв смеха.
Шевалье де Лере замахнулся своей шпагой. Стоявшие перед ним матросы подались назад с возгласами «Ой!» и «Ай!», будто бы изображая страх, которого отнюдь не испытывали. В этот момент появился Жан-Батист: он пробился сквозь толпу, энергично работая локтями. Видя, что его сестра оказалась в весьма затруднительном положении, он встал перед ней, подняв руки, и заслонил ее своим телом, тем самым заставляя ее опустить шпагу. Окружавшие их люди отступили еще на один шаг. Они все замолчали, удивившись тому, какое свирепое выражение приобрело лицо этого юнги. Воспользовавшись этой заминкой, немой юноша поспешно вытащил из своего кармана сильно потрепанную книгу и открыл ее наугад. На лицах окружающих его людей, а особенно на лице Сюзанны, появилось выражение удивления и даже страха, когда он стал читать по этой книге – четким, мелодичным и ровным голосом – отрывок из «Одиссеи» Гомера:
