Наташа склонилась над фотографией. Сверху из квартиры Эмили Ланкастер доносились голоса, там двигали стулья.
– Томас, – проговорила Наташа, – это невозможно. По телефону говорила не женщина.
– Ты права, она не говорила, но она писала тексты этих разговоров. Говорил кто-то другой, кого она нанимала, и мне кажется, я знаю, кто это. – Он вздохнул. – У нее есть брат, с которым она, судя по всему, очень близка. Я имею в виду противоестественную близость. Согласно некоторым источникам, он ее любовник. Сейчас я расскажу тебе о брате. Слушай внимательно. У них обоих, как нетрудно догадаться, проблемы с психикой. Она нанималась на работу по всей Америке. Она работала и в той фотолаборатории в Калифорнии. В отличие от брата она имеет шансы получить работу. У него нет ни профессии, ни ремесла, и, как это ни странно, его действительно зовут Джозеф.
– В июле, через неделю после того, как мы с Джонатаном путешествовали по Глэсьер-парку, и почти сразу после того, как был убит австралийский турист, психическое состояние Джозефа ухудшилось. Его поместили в психиатрическую клинику здесь, в Нью-Йорке. В конце концов его выпустили – ровно две недели назад, в четверг двенадцатого ноября. Мою квартиру разгромили на следующий день – в пятницу, тринадцатого. В тот же день возобновились звонки. Разумеется, этот день – пятница тринадцатого – был выбран не случайно. Теперь нетрудно понять, почему мы получили пять месяцев передышки.
– Но писем тоже не было… – Она повернула к нему потрясенное лицо. – А здесь, здесь ничего не было целую неделю. Ты видел ее вчера? Ты говорил с ней? Ты ее узнал?
– Нет, конечно, нет. Теперь она выглядит иначе. В любом случае я бы ее не вспомнил.
– Она тебе сказала, что когда-то у тебя работала? – В глазах у нее появился ужас, а руки задрожали. – Томас, я не понимаю. Ни одна женщина не может вынашивать такой план! Столько лет. А сколько труда она в это вложила! Так может себя вести только одержимая. Она мстит тебе за то, что ты ее уволил? Неужели можно так ненавидеть и так мстить?!
– Кто знает? – Он отвел глаза. – Она действительно одержима моими фильмами. Она сумасшедшая. Ее мотивы меня не интересуют, я просто хочу, чтобы ее и ее братца нашли и посадили в тюрьму, в психушку, куда угодно, лишь бы они исчезли из моей жизни. Вот и все.
– Это невыносимо. – С внезапным отчаянием его жена встала так, чтобы видеть его лицо. – Ты лжешь, Томас. Почему ты лжешь? Я так хорошо тебя знаю. Я вижу, когда ты лжешь, – что-то происходит с твоими глазами, с твоим голосом.
– Наташа, давай оставим это. Сейчас это несущественно.
– Несущественно? Я так не думаю. Томас, лучше скажи мне правду. Дело в ком-то из них? Это девушка или ее брат? Могло быть и то, и другое, мы оба это знаем.
– Девушка.
– Ты с ней спал? Когда мы снимали этот фильм, да? Но ведь тогда только родился Джонатан, он был младенцем. Ты был тогда так счастлив, так нежен со мной! Я думала…
– Да, тогда. И вчера у меня в квартире тоже. Только слово «спал» в данном случае не подходит. Наташа…
– Господи, я все еще ревную! – Она отвернулась, закрыла лицо руками. – Я все еще не могу этого выносить, даже сейчас. У тебя в квартире? Какая-то женщина, неизвестно откуда появившаяся? Женщина, которую ты даже не знаешь?
– Наташа, весь смысл в том, чтобы не знать их ни до, ни после. – Он вздохнул, встал и неловко обнял ее за плечи. – Наташа, перестань. Мы проходили это тысячу раз. Она не имеет значения. Они все не имеют никакого значения. Они нужны мне на пять минут, от силы на десять, а потом все кончается.
– Кончается? Но не для нее. Томас, пойми, из-за этого мы пять лет мучаем друг друга. Из-за этого мы рискуем сыном.
– Теперь я это знаю. Но как я мог это предвидеть? Я всегда любил тебя, и я буду любить тебя всю свою жизнь. Ты все, чего я хочу, и всегда была…
– Нет! – Глаза ее были полны слез, бледное лицо выражало отчаяние. – Я верила тебе, когда ты все это говорил, но больше не верю. Ты хочешь меня и хочешь кого-то еще. Так было всегда.
– Да, я могу желать другую женщину – непродолжительное время. И в этом отношении я не уникален, – начиная раздражаться, зло бросил он.
Последовало напряженное молчание, потом, словно спасаясь от его пристального взгляда, Наташа отошла.
– Я не хочу ничего этого слышать, – сказала она. – Я хочу видеть ее фотографию, хочу знать, как она выглядит сейчас. Мне интересно, что именно понадобилось тебе вчера, когда ты так меня любишь и я – это все, чего ты желаешь.
Она бросилась к столу, схватила ворох бумаг, которые разлетелись во все стороны.
– Покажи мне, Томас. Я знаю, какой ты педант, знаю, что должны быть еще фотографии. Ты не удовлетворился бы одной, притом шестилетней давности.
– Ты права. Вот фотография, сделанная, когда она меняла водительские права. Это было два месяца назад. Ее нашло агентство. Она вот в этой пачке. Посмотри, если это так тебе нужно. Фотография тебе ничего не скажет.
Она схватила пачку, на которую он указал, отшвырнув лежавшие сверху бумаги. Найдя наконец фотографию, Наташа изменилась в лице.
– Это шутка? – она уставилась на мужа широко раскрытыми глазами. – Я спрашиваю тебя, это шутка?
– Наташа, я не понимаю тебя, и, поверь, мне не до шуток! – Но я знаю эту женщину. Томас! Ты однажды тоже видел ее у меня в «Карлейле».
– Никогда я ее не видел. О чем ты говоришь?
– Очки. Тогда на ней были очки. Это Мария, она приходила делать мне массаж перед спектаклем. Иногда раз в неделю, иногда два.
Под левой грудью, подумал Корт.
– О Боже милосердный, она наверху, – вдруг с ужасом прошептала Наташа. – Она сейчас наверху с Джонатаном. – Он увидел, что ее лицо исказилось диким страхом, она метнулась из комнаты. Корт последовал за ней. Он пробежал только половину коридора, когда боль тисками сжала его грудь. Он прислонился к стене, нашаривая в кармане ингалятор. Когда боль прошла, он стал открывать двери, звать жену. Он оказался в кухне, где гудела вытяжка, потом в прачечной, где из крана капала вода в белую раковину. Он открыл еще одну дверь, и на него посыпались швабры. Наконец он увидел нужную дверь – маленькую, заклеенную обоями и почти невидимую на фоне стены.
Он рванул на себя дверцу и побежал вверх по лестнице. На полпути он услышал крик жены.
– Они ее заперли, – говорила Фробишер. История с привидениями, известная всем присутствующим, кроме Роуленда и Ника Хикса, благополучно подходила к концу. В центре стола красовалось блюдо с булочками, обсыпанными сахарной пудрой и издающими аппетитный аромат.
– Вот почему она все еще ходит! – вставила Эмили. – Заключение! Она не могла вынести заключения. И сейчас не может. – Она поежилась. – Эта женщина жаждет крови.
