Он нежно и бережно обнял ее. Линдсей уже ничего не видела из-за слез. Снова – как тогда в Оксфорде – Роуленд ее обнимал, а она прижималась лицом к его груди.
– Если бы на тебе был тот зеленый свитер, – проговорила она дрожащим голосом, – я бы его поцеловала.
– Не важно. Ты можешь поцеловать мою рубашку, разве нет?
И Линдсей поцеловала. И в эту минуту раздался душераздирающий крик. Кричала женщина, и она была где-то очень близко. Она закричала еще раз и еще, и в этом крике были ужас и отчаяние.
Этот крик застал Колина в середине коридора. В квартире Эмили коридор проходил так же, как и в квартире Наташи Лоуренс – подобно артерии он тянулся от прихожей до спален.
Уже некоторое время из нижней квартиры доносились странные звуки, но Колин не обращал на них внимания, когда сидел за столом. Справа от него текла нескончаемая беседа Эмили с тремя древними дамами, она касалась причуд лифта. Эту беседу Колин не слушал. Его мысли были настолько поглощены Линдсей, что он не сразу заметил, как Роуленд встал и тихо попрощался с Эмили. Только когда Роуленд подошел к нему, он понял, что тот уходит. Колин приподнялся, но Роуленд придержал его за плечи.
– Нет, Колин, не надо. Не надо меня провожать. Я не хочу мешать общей беседе, а мне уже пора.
– Но это глупо. Давай я тебя провожу.
– Не стоит, – не допускающим возражений тоном сказал Роуленд. – Я хочу ускользнуть незаметно. Мне надо успеть на самолет. Спасибо за вечер.
Он быстро вышел из столовой. Колин медленно опустился на стул, озадаченный спешкой, тоном и выражением лица Роуленда. В его душу закралось неясное беспокойство. Он чувствовал, что что-то происходит, что-то происходило, а он был слеп и глух. Нет, решительно в этот странный вечер все было странным.
На заднем плане сознания начала вырисовываться какая-то пока еще неясная мысль, и он чувствовал, что если сосредоточится, то сможет вытащить ее на свет. Но эту мысль тут же вытеснила другая, тревожная неотложная мысль. Колину пришло в голову, что Линдсей слишком долго отсутствует. А вдруг она опять потеряла сознание? И почему Роуленд выбрал именно этот момент, чтобы уйти? Именно в эту минуту он в первый раз обратил внимание на доносившиеся снизу звуки – топот ног, хлопанье дверей, женский голос, зовущий кого-то.
– Эмили, что-то случилось? – вдруг спросила одна из древних дам. – Слух у меня уже не тот, что прежде, но…
– Я слышу, кто-то плачет. – Генри Фокс побледнел и встал. – Эмили, это похоже на плач ребенка.
– Что это за звон? – Фробишер тоже встала с встревоженным видом. – Что-то происходит на лестнице. Колин, я думаю, тебе следует…
Колин уже выбегал из комнаты. В коридоре он услышал крик, который шел, казалось, прямо из-под его ног. Он застыл, чувствуя, что этот крик словно отдается во всем его теле. Сердце бешено забилось. Он огляделся по сторонам. Справа он не увидел ничего, а слева в спальне для гостей увидел тень, которой там не должно было быть, которая не могла там быть. За входной дверью снова раздался страшный шум. Он слышал яростные удары по чему-то железному, приглушенный протест, плач ребенка, потом мужской голос, который он сразу же узнал. Господи, пожалуйста, не надо, твердил он одними губами, бросаясь через холл и выбегая на лестничную площадку.
Он знал, что ему необходимо быть здесь и что столь же необходимо ему быть там, в квартире Эмили, где он мог снова увидеть двух людей – да, это были два человека, – стоявших в спальне.
На лестнице слышались тревожные крики. Открывались и закрывались двери. Он ощущал мощную волну коллективного страха: что-то давно запертое в этом здании выбралось наружу. Колин слышал за спиной голос Эмили, возглас одной из трех старух. Он посмотрел на лестничную клетку и увидел причудливую белую фигуру, скользившую вдоль перил. Она была похожа на ребенка и плыла по воздуху, у нее было слишком много рук, но не было рта.
– Линдсей, останься здесь. Колин, что случилось? – услышал он из-за спины голос Роуленда, а потом снова раздались звон и грохот. Он не был удивлен, услышав голос Роуленда, он уже знал, что Роуленд не ушел, и понял наконец, зачем он остался. Он видел, как Роуленд обнимал Линдсей. Он видел то, чего не мог вообразить, о чем не мог подумать.
Как глупо с моей стороны, думал он, как необыкновенно глупо. Как я мог не видеть очевидного? Где-то в глубине нарастала глухая боль. Посмотрев в сторону галереи, он обнаружил, что боль обострила зрение и восприятие. Выстроилась простая и логичная цепочка: отец, похититель, ребенок.
– Ох, сердце… Дайте мне сесть. Не могу дышать, – услышал он. Обернувшись, он увидел Эмили, опускавшуюся на стул, склоненного над ней Роуленда с озабоченным выражением на лице и Линдсей, бегущую к нему.
Ему показалось, что она приближается очень медленно. Прошли долгие минуты, прежде чем он увидел ее смертельно бледное лицо. Он слышал, что она что-то говорит, но слова утратили смысл. Он ей ответил – потом он не мог вспомнить, что именно – но скорее всего это было что-то о полиции, о том, что надо вызвать полицию. А может быть, он велел ей закрыть дверь, потому что дверь вдруг захлопнулась. И как только она захлопнулась, ему стало ясно, что надо делать. Он подумал, что хотя все это происходит только в его воображении, но он должен спасти ребенка – поэтому он побежал вдоль галереи к ребенку, к человеку, державшему ребенка на руках, и фигуре, склонившейся на перила, в которой он узнал Томаса Корта.
Как только он двинулся, человек, державший ребенка, перестал барабанить в дверь лифта и побежал. Он по-прежнему держал ребенка и по-прежнему зажимал ему рот рукой. Колин видел, как руки ребенка загребают воздух, и ощутил недоумение и ярость. На мгновение он задержался возле Томаса Корта и, видя, что тот почти не может дышать, не говоря уже о том, чтобы продолжать преследование, пустился в погоню сам. Он ожидал, что человек побежит вниз, к выходу, но, поскольку в тот день ничто не подчинялось обычным правилам, тот побежал наверх. Колин последовал за ним. Он бежал, спотыкался, снова бежал. Сердце тяжело ухало в груди. Похититель имел фору почти в два пролета. Колин бежал за ним, и его не покидало отчетливое ощущение, что все это ему снится.
– Стойте, стойте, – кричал он в этом сне, и его поразила абсурдность этой просьбы. Но все равно он еще несколько раз прокричал «стойте». С шестого этажа он сменил этот возглас на «пожалуйста, остановитесь», что было еще более нелепо, а начиная с восьмого, уже выкрикивал «не надо, пожалуйста, не надо». Потом он обнаружил, что бормочет что-то невразумительное крошечному, испуганному, сморщенному личику, выглянувшему из двери на девятом этаже, но дверь тут же захлопнулась. Тогда Колин сосредоточился на том, что было действительно важным – он заставлял ноги работать быстрее, а легкие – набирать побольше воздуха, которого ему уже не хватало.
