[Петербург]
26 ноября [1860]
Н. Т. («Великомученица-дева!..»)
Перевод А. Безыменского
{378}Великомученица-дева!Твой нрав, кума, достоин гнева!В раю веселом ты рослаИ пышным цветом расцвела,Но рая светлого не знала,А потому, что не желалаВзглянуть на ясный божий день,На дивный свет животворящий!Слепой была еси, незрящей,Ленивой сердцем: ночь и деньТы все спала. А жизнь земнаяКругом тебя росла, цвелаИ, нашу радость прославляя,Хвалу создателю несла;А ты, кума, всю жизнь дремала,Себя ты чванно соблюдала,И поджидала жениха,И целомудрие хранила,И страх боялася грехаПрелюбодейного. А силаСатурнова идет, идетИ грех тот праведный плетет,В седые косы заплетая,А ты живешь себе, зевая,Усердно молишься и спишь,И матерь божию гневишьСвоим смирением лукавым.Кума, проснись скорей, не жди!На мир прекрасный погляди,Плюнь на свою девичью славуИ всей душою, не лукаво,Хоть раз, бедняга, соблуди!
[Петербург]
2 декабря [1860]
«И встретились, и обвенчались…»
Перевод В. Инбер
* * *
И встретились, и обвенчались,Помолодели, расцвели.Зеленый садик развелиВкруг хаты. И не горевали,И дети малые играли,Росли себе да подрастали…Солдаты дочерей украли,А сыновей в солдаты взяли,А мы как будто разошлись,Как будто даже не встречались.
[Петербург]
5 декабря [1860]
«Кума моя и я…»
Перевод С. Олендера
* * *
Кума моя и яПетропольским шли лабиринтом.Блуждали мы — и тьма, и тьма…«Заглянем, куме, в пирамиду{379},Зажжем лампаду». И вошли.Елей и миро принесли,И жрец смазливенький Изиды,Ее слуга, потупил взорИ скромно длань свою простер,И хор, по манию лакея,Или жреца: «Во ИудееБысть царь Саул». А после хорРванул Бортнянского{380}: «О скорбь,О скорбь моя! Ты столь велика!..»
[Петербург, 1860]
«Что ж, не пора ли понемногу…»
Перевод К. Симонова
* * *
Что ж, не пора ли понемногуС тобою, спутницей убогой,Нам вирши слабые бросатьИ помаленьку собиратьТелеги в дальнюю дорогу?На тот свет, к пресвятому богуПойдем, бедняга, отдыхать.Устали мы, поистрепались,А все ж и разуму набрались.Довольно с нас — пойдем-ка спать,В последней хате отдыхать…Такой еще мы не видали!..Ой, не надо, друг, не надо,Рано нам прощаться;Нам еще ходить бы рядом,Свету удивляться.Посмотри же, моя доля,Он такой широкий,Он широкий и веселый,Ясный и глубокий.Что ж, звезда моя, побродим,Поднимемся в горы.Будут звезды — твои сестры —Светить в эту пору,Бесконечные, по небуПоплывут, мерцая…Подождем, сестра родная,Подруга святая!И правдивыми устамиПомолимся богу.И пойдем себе тихонькоВ дальнюю дорогу.Над бездонной мутной ЛетойМы пойдем с тобою,И меня благословишь тыСлавою святою.
14 февраля
«Покамест то да се, с поклоном…»
Покамест то да се, с поклономС тобою запросто пойдемМы к Эскулапу на прием:А вдруг обманет он ХаронаИ Парку?… Мы тогда с тобой,Пока мудрил бы дед седой,Творили б, лежа, эпопею,Высоко над землею рея,Да все б гекзаметры плелиИ на чердак стихи снесли,Чтоб мыши их на завтрак съели.Мы прозу бы по нотам пели,Не как-нибудь. Товарищ мой,Мой спутник верный и святой!Пока огонь не гаснет, тлеет,Пойдем к Харону веселее.Через волны мутной ЛетыСыщем переправу,Переплывем, перенесемИ святую славу —Неизменно молодую…Впрочем, друг мой милый!Обойдемся и без славы.Если ж хватит силы,То над самым Флегетоном,Над Стиксом, речкою в раю,Как над Днепром своим широким,Я вспомню родину свою, —Поставлю хату там и садомЕе веселым окружу.Ты вечером придешь, и рядомТебя, как кралю, посажу.Мы Днепр, Украину помянемИ хаты белые в садах,Курганы старые в степях,И песню весело затянем…
15 февраля [Петербург] 1861
АВТОБИОГРАФИЯ
Тарас Шевченко — сын крепостного крестьянина Григория Шевченка. Родился в 1814 году, февраля 25. В селе Кириловке Звенигородского уезда Киевской губернии. В имении помещика Василия Васильевича Энгельгардта. На осьмом году, лишившись отца и матери, приютился он у дьячка в школе в виде школяра попыхача. По многотяжком двухлетнем испытании прошел он Граматку, Часловец и, наконец, Псалтирь. Дьячок, убедившись в досужестве своего школяра попыхача, посылал его вместо себя читать Псалтирь по усопших крепостных душах, за что и платил ему десятую копейку яко поощрение. Но, несмотря на столь лестное к себе внимание сурового спартанца-учителя, в один из многих дней и ночей, когда спартанец-учитель с своим другом Ионою Лымарем были мертвецки пьяны, школяр попыхач, без зазрения совести обнажив задняя своего наставника и благодетеля, всыпал ему великую дозу березовой каши. Помстившись до отвалу и похитивши какую-то книжечку с кунштиками, в ту же ночь бежал в местечко Лысянку, где и нашел себе учителя живописи, отца диакона, тоже спартанца. Терпеливо бродяга школяр носил из Тикича три дня ведрами воду и растирал медянку на железном листе и на четвертый день бежал. Бежал он в село Тарасовку к дьячку-маляру, славившемуся в околотке изображением великомученика Никиты и Ивана Воина; у последнего для большего эффекта рисовал он на левом рукаве две солдатские нашивки. К сему-то Апеллесу обратился школяр-бродяга с твердым намерением перенести все испытания, только бы хоть малость научиться его великому искусству. Но, увы! Апеллес посмотрел внимательно на левую ладонь бродяги, отказал ему наотрез, не находя в нем таланта не только к малярству или шевству, ниже к бондарству.
Потеряв всякую надежду сделаться когда-нибудь хоть посредственным маляром, с сокрушенным сердцем бродяга возвратился в свое родное село с намерением наняться в погонычи или пасти громадскую ватагу и, ходя за стадом овец и свиней, читать краденую книжечку с кунштиками.
И это не сбылось. Помещику, Павлу Васильевичу Энгельгардту, только что наследовавшему достояние побочного отца своего, понадобился расторопный мальчик, и оборванный школяр-бродяга попал прямо в тиковую куртку, в такие же шаровары и, наконец, в комнатные казачки. В должности казачка он втихомолку срисовывал украденным у конторщика карандашом картины суздальской школы, украшавшие панские покои. Странствуя с обозом за своим дидычем в Киев, Вильно и в Петербург, на постоялых дворах крал он изображения разных исторических героев, как-то: Соловья-разбойника, Кульнева, Кутузова, казака Платова и прочих, с намерением скопировать их на досуге точь-в-точь.
Случай и досуг представился в Вильне. Это было в 1829 году, декабря 6. Пан и пани уехали в рессурсы на бал, в доме все успокоилось, уснуло. Тогда он развернул краденые сокровища и, выбрав из них казака Платова, принялся благоговейно тщательно копировать. Уже дошел до маленьких казачков, гарцующих около дюжих копыт коня казака Платова, как растворилась дверь, пан и пани возвратились с балу. Иоан с остервенением выдрал его за уши, надавал пощечин за то, дескать, что он мог не только дом, город сжечь. На другой день пан велел кучеру Сидорке выпороть его хорошенько, что и было исполнено сугубо.
В 1832 году в С.-Петербурге по неотступной его просьбе помещик законтрактовал его на четыре года разных живописных дел цеховому мастеру, некоему Ширяеву. Ширяев был ретивее всякого дьячка-спартанца. Но, несмотря ни на какие стеснения, он в светлые летние ночи бегал в Летний сад рисовать с безобразных неуклюжих статуй. Достойное украшение Петрового сада! В этом саду и в то же время начал он делать этюды в стихотворном искусстве: из многочисленных попыток он впоследствии напечатал только одну — балладу «Причинна». В один из этих сеансов познакомился он с художником Иваном Максимовичем Сошенком, с которым и до сих пор в самых искренних братских отношениях. По совету Сошенка, он начал пробовать портреты с натуры акварелью. Для многочисленных проб терпеливо служил ему моделью его земляк и друг Иван казак Нечипоренко, дворовый человек того же Энгельгардта. Однажды тот же Энгельгардт увидел у Нечипоренка работу своего крепостного артиста, которая ему, верно, очень понравилась, потому что он начал употреблять его для снятия портретов с своих любимых любовниц, за которые иногда и награждал рублем серебра, не более.
