подальше. Ей не хотелось общаться с членами своей семьи. Все это по-прежнему в высшей степени фантастично, а, доктор?
Лагарди угрюмо глянул на меня.
— Не знаю, — медленно произнес он. — История начинает казаться правдоподобной. Но почему вы делитесь со мной этими довольно опасными сведениями?
Он достал из коробки сигарету и небрежно бросил мне. Я поймал ее и осмотрел. Египетская, овальная, плотно набитая, слишком крепкая для меня.
Я не стал закуривать и, держа сигарету между пальцами, глядел в его темные печальные глаза. Он закурил и нервно выпустил дым.
— Чтобы перейти к вашей роли в этой истории, — сказал я. — Вы знали Клозена. По вашим словам, как пациента. Узнав, что я частный детектив, он тут же стал звонить вам. Но был слишком пьян, и разговора не получилось. Я запомнил номер и впоследствии сообщил вам о его смерти. Почему? Будь вы здесь совершенно ни при чем, то обязательно бы позвонили в полицию. Вы не стали звонить. Почему? Вы знали Клозена, могли знать и кое-кого из жильцов того дома. Ни доказать, ни опровергнуть этого нельзя. Абзац. Предположение третье: вы знали Хикса, или Оррина Квеста, или обоих. Лос-анджелесские полицейские не разоблачили кливлендского экс-гангстера — давайте воспользуемся его новым именем и будем называть Стилгрейвом. Но кто-то способен это сделать — если из-за этого снимка стоит убивать людей. Вы когда-нибудь практиковали в Кливленде, доктор?
— Разумеется, нет. — Голос его, казалось, доносился откуда-то издалека.
Взгляд тоже был каким-то отдаленным. Губы приоткрывались лишь настолько, чтобы между ними поместилась сигарета. Он был очень спокоен.
— На телефонной станции целый склад справочников, — сказал я. — Со всей страны. Я отыскал вас в одном из них… Клиника в административном здании в центре города, — продолжал я. — А теперь — почти тайная практика в приморском городишке. Вы охотно сменили бы и фамилию — но при этом не смогли бы сохранить диплом. Ведь кто-то руководил этим делом, доктор. Клозен — забулдыга, Хикс — тупой болван, Оррин Квест — мелкий подонок. Но их можно было использовать в своих целях. Вы не могли открыто выступить против Стилгрейва. Тогда вам недолго осталось бы жить. Пришлось действовать через пешек — расходуемых пешек. Ну как — пришли мы к чему-нибудь?
Доктор чуть заметно улыбнулся и со вздохом откинулся на спинку кресла.
— Предположение четвертое, — почти шепотом произнес он. — Вы абсолютный идиот.
Я усмехнулся и потянулся за спичками, чтобы зажечь толстую египетскую сигарету.
— И в довершение, — заключил я, — сестра Оррина позвонила мне и сказала, что он находится у вас в доме. Все мои доводы, взятые порознь, слабы, я признаю это. Но они, так сказать, фокусируются на вас.
И спокойно затянулся сигаретой.
Доктор не сводил с меня взгляда. Вдруг лицо его словно бы заколебалось и стало нечетким, оно то отдалялось, то приближалось. В груди у меня сдавило. Мысли замедлились.
— Что здесь происходит? — произнес я непослушным языком.
И, упершись руками в подлокотники, с трудом приподнялся.
— Я что, сплю? — спросил я, все еще держа сигарету во рту и по-прежнему затягиваясь. Сплю — не то слово. Надо бы придумать новое.
Я поднялся, но мои ноги словно бы оказались в бочонках с застывшим цементом. Когда я говорил, голос мой звучал как бы через вату.
Выпустив подлокотники, я потянулся к сигарете, пару раз промахнулся, потом, наконец, ухватил ее. На ощупь она вовсе не казалась сигаретой. Она казалась задней ногой слона. С острыми когтями. Они впивались мне в пальцы. Я потряс рукой, и слон убрал ногу.
Передо мной раскачивалась нечеткая, но очень высокая фигура, и какой-то мул лягнул меня в грудь. Я сел на пол.
— Совсем немного цианистого калия, — произнес голос по трансатлантическому телефону. — Не смертельно и даже не опасно. Просто успокаивает…
Я стал подниматься с пола. Попытайтесь сами как-нибудь. Но только пусть вас сперва приколотят гвоздями. Этот пол выделывал мертвые петли. Вскоре он немного угомонился. Угол в сорок пять градусов меня вполне устраивал. Я собрался с силами и куда-то направился. На горизонте виднелось что-то похожее на гробницу Наполеона. Вот и хорошо. Я двинулся к ней. Сердце колотилось часто, дышать было трудно, словно после пинка в солнечное сплетение. Казалось, что дыхание никогда не вернется. Никогда, никогда, никогда.
Потом гробница Наполеона исчезла. Ее сменил плывущий по волнам плот. На плоту стоял человек. Я его где-то видел. Славный парень, мы с ним отлично поладили. Я направился к нему и ударился плечом о стену. От удара развернулся в обратную сторону. Стал ощупью искать, за что бы уцепиться.
Но под руками не было ничего, кроме ковра. Как я оказался на этом ковре?
Спрашивать бессмысленно. Это секрет. В ответ на данный вопрос меня лишь ткнули этим ковром в лицо. Ладно, я пополз по нему. Опираясь на то, что когда-то было руками и коленями. Хотя этого не подтверждало ни одно чувство. Я полз к стене из черного дерева. Или же из черного мрамора.
Опять гробница Наполеона. Что я сделал Наполеону? Чего он все пихает на меня свою гробницу?
— Нужно попить воды, — проговорил я.
И прислушался, не раздается ли эхо. Никакого эха. Ни звука. Может быть, я не произносил этих слов? Может, это была просто мысль, от которой я отказался? Цианистый калий. Эта пара слов — неплохая пища для размышлений, когда ползешь через туннели. Он сказал, что это не смертельно. Ладно, это просто шутка. Можно сказать, полусмертельная. Филип Марлоу, тридцати лет, частный детектив с сомнительной репутацией, был арестован вчера вечером, когда полз по штормовому водостоку на Юниверсити-Хейтс. Марлоу показал, что нес рояль махарадже Кут-Берара. На вопрос, почему он носит шпоры, Марлоу ответил, что доверие клиента для него свято. Марлоу задержан для расследования. Начальник полиции Хорнсайд заявил, что пока больше ничего сказать не может. На вопрос, был ли рояль настроен, Хорнсайд ответил, что он тридцать пять секунд играл на нем «Вальс-минутку» и пока может сказать только, что там нет струн. Намекнул, что зато в том рояле есть нечто другое. «Полное заявление для прессы будет сделано в течение двадцати четырех часов, — отрывисто сказал Хорнсайд. — Очевидно, мистер Марлоу пытался скрыть труп».
Из темноты выплыло какое-то лицо. Я изменил направление и двинулся в его сторону. Но уже близился вечер. Солнце садилось. Быстро темнело. Лица уже не было. Не было ни стены, ни стола. Не было пола. Не было совершенно ничего.
Не было даже меня.
Глава 22
Громадная черная горилла большой черной лапой уперлась мне в лицо и старалась продавить его сквозь затылок. Я
