Читаем без скачивания Покаяние - Кристин Коваль

пятнадцать лет из нее вырастет. Энджи оставляет только несколько их любимых футболок, сворачивает в квадратики и прячет в комод. Возясь на кухне, она до сих пор надеется, что, обернувшись, увидит за столом Нико, который, подперев голову, читает книгу о соколиной охоте или решает задачу, но его нет. Она удивляется, как ребенок – человек, которого она любила, который был частью самой ее сущности, – мог исчезнуть так быстро. Однажды она отскребает от дверного проема спальни Нико остатки сигнальной ленты, отковыривая желтые кусочки кончиком отвертки. В другой день находит в шкафу Нико бейсбольную биту. Она маленькая, осталась с того времени, как он пробовал играть в бейсбол и ему не понравилось. Энджи проводит пальцами по гладкому дереву и любуется тем, какое оно нетронутое. Никаких вмятин, никаких грязных пятен. Бита выглядит совсем новой, потому что Нико сначала умолял разрешить ему заниматься бейсболом, но через две недели после начала сезона решил, что терпеть не может бейсбол.

На улице птицы всё заливаются песнями вожделения. С битой в руке Энджи стоит и смотрит в окно во двор. Когда Дэвид уезжал, она предложила ему забрать кормушки – в конце концов, это он их вешал, – но ему они оказались нужны не больше, чем ей. «Кыш!» – говорит она птицам, и они вспархивают в небо. Энджи крепко сжимает биту и идет сначала к одной из кормушек, затем – к качелям. Это как бить на дне рождения пиньяту, только никаких конфет не высыпается. Ее радость смешивается с печалью, и она взмахивает битой снова и снова, сильнее и сильнее, и из пластика, который наконец трескается, высвобождаются семечки.

Стоя во дворе и глядя на разбросанные на земле семечки и на рассредоточенных в небе птиц, Энджи взвешивает на левой руке одного своего ребенка, а на правой – другого. Она никогда не поймет, слишком много это – пятнадцать лет – или недостаточно.

Она останавливается на единственном названии для галереи и кафе, которое приходит ей в голову, – «Арт-кафе Анджелы», потому что это и есть арт-кафе. Название не такое оригинальное, как названия галерей в Нью-Йорке, но Энджи все равно. Это только ее место. Пусть она многое потеряла, но у нее есть галерея. Энджи рисует вывеску, и местный разнорабочий, которого после смерти Роберто часто нанимала Ливия, помогает ее повесить. Разнорабочий постарел и поседел, но работает все так же хорошо и помогает и с другими мелкими делами, чтобы успеть к открытию в День поминовения. Роберто всегда подчеркивал, как важно открываться каждый день в высокий сезон – со Дня поминовения до конца сентября и с декабря по март, – и Энджи должна следовать этому совету, чтобы получать достаточно прибыли и не прогореть. Кредита, который она взяла под залог здания, ей хватит на жизнь и уплату налогов за лиловый дом и кафе примерно на год, а может, и на два, но Роберто и Ливия были бы очень недовольны, что здание заложено снова, и Энджи планирует выкупить его как можно скорее. Будет открываться каждый день и в высокий сезон, и в низкий, если понадобится. И если дело пойдет, то Нора, когда выйдет, сможет здесь работать и жить нормальной жизнью, и судимость ей не помешает.

В день, когда они заканчивают последние приготовления, Энджи выписывает разнорабочему чек за импровизированным рабочим столом в дальнем углу, а затем открывает дверь, чтобы впустить свежий воздух.

Услышав за спиной шаги, она не сводит глаз с таблицы на экране ноутбука.

– Извините, – бросает она через плечо. – Мы еще не открылись.

– Приятное место, – отвечают ей. – Апогей твоей мечты.

Это Джулиан, и с колотящимся сердцем она оборачивается.

– Привет, – смущенно говорит она. – А что ты… Мы должны были встретиться по поводу Норы, а я забыла?

– Нет, – отвечает он. – Не должны.

– Что-то с Мартиной? – Энджи пытается заглянуть ему в глаза, но Джулиан обводит взглядом помещение, рассматривая его.

– С ней все нормально. – Он обходит пространство, проходя мимо работ местных художников и задерживаясь у некоторых ее картин. Останавливается у полок с сувенирами для туристов: канцтовары с принтами ее горных пейзажей, кулинарные книги с рецептами семьи Делука и стеклянные банки с наклейками «Томатный соус Ливии».

Энджи пыталась не думать о том мгновении, когда снова увидит Джулиана, но не могла выбросить его из головы. Каждый день она мысленно разговаривала с ним. Объясняла, почему не рассказывала ему о Нико, даже после того, как у него обнаружили Гентингтона, или извинялась за Дэвида, или сразу начинала с правды, еще с нью-йоркских времен. Иногда во время этих разговоров щеки у нее пылают от стыда. Иногда она злится и встает в оборону, оправдываясь за сокрытие правды. Во всех этих разговорах Джулиан ведет себя понимающе и великодушно – он всегда таким был. Но как Энджи говорить с ним в реальности?

– Это рецепт твоей матери? – Он берет банку соуса.

– Да. Продаю его для дополнительного заработка.

Банка трясется в его дрожащих руках, и Джулиан ставит соус на место. Энджи не первый раз видит его тремор, но всякий раз она уверяла себя, что он просто нервничает из-за процесса Норы, что выглядит он здоровым, что, возможно, болезнь Нико действительно вызвана спонтанной мутацией. Теперь правды не избежать, и Энджи глубоко вздыхает.

– Джулиан… Что у тебя с рукой? – спрашивает она. Он смотрит на нее и продолжает обходить помещение, проводя кончиками пальцев по висящим на стене холстам. Он молчит, и Энджи добавляет: – Я хочу сказать, с тобой все нормально? Ты как будто похудел.

– Если хочешь узнать, почему я похудел и почему у меня дрожат руки, спроси, какие анализы я в последнее время сдавал.

Сердце у Энджи замирает.

– Хотя неважно, не спрашивай. Давай я расскажу. Я всю весну ходил по врачам, Энджи. Из-за боли в суставах, раздражительности, усталости, тремора. Сначала я думал, что это все из-за стресса, но иногда я теряю равновесие и у меня бывают судороги.

Энджи расправляет плечи и делает еще один глубокий вдох, но не может заставить себя посмотреть Джулиану в глаза. Обжигающий стыд вернулся.

– Я знаю, что, когда дело касается здоровья, ты все изучаешь. Так было, когда заболел твой отец. Поэтому я знаю, что все эти симптомы тебе знакомы.

Энджи, едва способная пошевелиться, кивает. Джулиан говорит тихо, но резко – наверное, это только прелюдия к буре негодования, и Энджи готовится к ней.

– Знаешь, когда я читал дело Норы и увидел дату твоей свадьбы, я понял, что ты изменила мне с Дэвидом, и это было больно. Но это в прошлом, и я попытался там все и оставить. Мама как-то сказала, что Нико родился преждевременно,