43
Мы сделали остановку на полпути и сидели на холме, господствовавшем над плоскими коричневыми торфяными болотами, глядя в сторону Атлантического океана. Сзади нас из какой-то невидимой точки наверху падал ледяной поток, прокладывавший себе путь вниз по склону холма через нагроможденные скалы, чтобы слиться с подобными же потоками в стремительную, цвета коричневого торфа речушку, струившуюся параллельно шоссе внизу, под холмом.
Шэннон лежала на спине, заложив руки за голову и вперив взгляд в голубое небо, усыпанное ватными клубками облаков с серой окантовкой по краям, обещавших близкий ливень. Эдди лежал рядом с нею, опираясь на локоть, чтобы видеть Шэннон, и возьму на себя смелость сказать, что он наблюдал, как на ее прелестном юном лице сменялось выражение, не уступая по стремительности смене конфигураций облаков на небе.
– Сил часто приходила на это место после смерти Уильяма, – продолжала я свой рассказ, – когда осталась одна ухаживать за па. И спустя годы она привела меня сюда, чтобы сказать мне об этом. Она говорила, что приходит сюда, чтобы побыть одной, чтобы вокруг не было ничего, кроме неба и ветра, да случайного крика чаек вдали, и шелеста крыльев ястреба над головой, и знала, что она оказалась в плену. В плену у па, у Арднаварнхи со всеми ее воспоминаниями и у своей собственной меланхолии.
Она смотрела на эти вот торфяные болота, на белые весенние дороги, на тонувшие в тумане мили, ведущие в никуда, и мечтала, мечтала, совсем как писал Шоу. О бегстве отсюда.
И словно специально, чтобы подчеркнуть ее одиночество, письма от Лилли были переполнены радостным возбуждением. Сначала они были полны Финном, рассказами о том, как она его случайно встретила, как он преуспел в жизни и теперь был ее соседом. Потом написала о рождении ребенка и сообщила ужасную весть о том, что умер Джон. И что к ней пришел Дэн О'Киффи, который был «так красив и очарователен, как это только возможно»
Следующей новостью для Сил стало сообщение о том, что Лилли вышла за него замуж. Она писала, что заперла дом на Маунт-Вернон-стрит «со всеми связанными с ним печальными воспоминаниями» и переехала вместе с ребёнком в новый дом Дэна в Бэк-Бэе.
«Я подумала, что нет смысла продолжать оставаться в трауре и лишать себя счастья, – писала Лилли. – И первой моей мыслью была забота о ребенке. Дэн так добр, так мне во всем помогает и преуспевает как в своем бизнесе, так и в политике, хотя он и не относится к «истинным политикам» в понимании моих знатных соседей – старой республиканской гвардии высших слоев бостонского общества. Но когда он пришел ко мне в те ужасные дни после внезапной смерти Джона, он был как скала, на которую я смогла опереться. Я стала зависеть от него все больше и больше, пока вдруг не поняла, что вообще не могу обойтись без него.
Тебе должно показаться странным, дорогая Сил, запертой все эти годы в Арднаварнхе с воспоминаниями о братьях О'Киффи лишь как о слугах нашей семьи, что я вышла замуж за одного из них. Но это была прекрасная возможность. Дэн теперь так же богат, как па, если не богаче, и участвует в управлении своей новой страной. Что можно сказать большего для объяснения моего поступка?
Я в ужасе от того, что мой брак вызвал скандал на Бикон-Хилле, но что мне остается делать? Я смеюсь над их глупыми, смешными старомодными нападками, и, кроме того, почему я не должна быть счастливой? В конце концов, бедняжка Джон умер, и мне вообще нет до них никакого дела».
После этого Лилли мало писала о Дэне, и все ее письма были посвящены сыну Лайэму. Она писала, что он красивый мальчик с такими же черными волосами, как у нее самой, но что он очень хрупок и она беспокоится о том, как отразятся на его здоровье ледяные бостонские зимы.
Но у Сил не было времени, чтобы вдумываться в странный брак сестры, потому что па сдавал все больше и больше. Он не выносил ее отсутствия хотя бы на минуту.
– Где ты пропадаешь? – громко спрашивал он ее каждый раз, когда она ухитрялась сесть за книгу, прогулять собак или же проехать верхом на лошади. – Поторопись, – постоянно требовал он с тревогой в голосе.
Сил уже исполнился двадцать один год. У нее было много друзей, но она теперь не приглашала их в Арднаварнху из-за состояния па. Она была накрепко привязана к отцу невидимыми нитями любви и преданности, опасений и эгоизма.
Однако, несмотря на свою физическую слабость, лорд Молино вовсе не собирался умирать. В один из весенних дней он поднялся со своего кресла и твердо заявил:
– Я устал от Арднаварнхи. Мне нужно переменить обстановку. Скажи, Сил, чтобы упаковали наши вещи. Мы едем в Лондон.
К их приезду довольно запущенный, но по-прежнему роскошный особняк на Белгрейв-сквер проветрили, почистили и подновили. Едва приехав, па тут же направился в свой клуб. Он заказал себе новые очки и снова стал читать газеты, по вечерам в клубе играл в бридж. Перед обедом он пил со своими закадычными друзьями вино в клубе, но обедал всегда один, за специальным столиком у окна, выходящего в Грин-парк, а затем, опираясь на можжевеловую палку, ковылял за угол, в частный игорный дом, где постоянно проигрывал в карты деньги.
Пока па проигрывал немалую часть своих денег, Сил тратила остальные. Она устраивала вечера и давала обеды со щедростью в духе лучших традиций Молино, делая для гостей все возможное. Разумеется, тот факт, что рядом с нею никогда никого не было, представлялся скандальным.
Сил была, как говорят французы, «хорошенькой дурнушкой», девушкой некрасивой, но тем не менее привлекательной. Она была умна и жизнерадостна, и это привлекало к ней людей. У нее была хорошая фигура, а одевалась она экстравагантно, хотя, может быть, и с недостаточным вкусом, но, по крайней мере, у нее был свой стиль. Она была остроумной и веселой, и с нею не было скучно. У нее не было недостатка в ухажерах, но пока она не встретила ни одного, которого могла бы представить себе в качестве спутника жизни. Когда бы па ни спрашивал Сил о ее поклонниках, с надеждой глядя на дочь и думая о внуке, которому мог бы передать свое имя, она жаловалась на то, что один был слишком большим книжником, другой лошадником, третий слишком стар, четвертый слишком молод.
– Всегда-то ты найдешь в каждом какой-нибудь недостаток, Сил! – ворчал отец, проявляя свою старческую мудрость. – Черт побери, девочка, но они же все из хороших семейств, у всех дома, и земля, и деньги. И все они джентльмены. Чего еще может желать женщина?
Сил грустно смотрела в глаза отцу и с сожалением отвечала:
– О па, я не знаю… Думаю, что мне хочется любви.
Когда Сил освободилась от меланхолии па и от Арднаварнхи, снова проснулась ее кипучая натура.
