нужен?
Тим задумал реванш, только на этот раз мне не известны ни дата, ни время, ни место, ни правила. Вот только это нисколечко не мешает огоньку предвкушения разгореться в груди.
33.Слухи
25 июня, среда
Cry Me A River—Tommee Profitt, Nicole Serrano
Она красива той мягкой, женственной красотой, которой я лишена и может кротко склонять голову, когда нужно. У неё добрый и мелодичный смех, а юмор не чёрный, как у меня, а вполне подходящий приличному обществу. Она одевается в нежные пастельные тона и не носит высоких каблуков. В ней есть хрупкое изящество. Вместо того, чтобы как я врезать обидчику по печени, она станет наивно хлопать ресницами так, что перед ней выстроится армия защитников.
И когда Лис целует её, я не вижу вокруг ничего — только их. Только её белое платье с открытыми плечами. То, как он смотрит на неё, как когда-то — на меня. То, как его ладони крепко сжимают её талию. Как он шепчет ей слова о любви и прикрывает веки от удовольствия. Как дрожат его ресницы, когда она запускает в медные волосы тонкие пальцы…
Я задыхаюсь и дышу ртом, как выброшенная на берег рыба. Вглядываюсь в темноту, широко раскрыв глаза, не моргая. Блин-малин. На часах четыре утра, а это всего лишь сон, хоть и настолько реалистичный, что мне требуется время на осознание того, что поцелуи Князева с превосходящей меня во всём незнакомкой мне только привиделись. Это кошмар.Но через два дня он станет явью.
Уснуть больше не получается. Вчера, после разговора с тренером, я вернулась домой в приподнятом расположении духа, а сейчас снова на грани того, чтобы в голос разреветься. Тим исчез. На работе бардак, а Князев так и не отменил свадьбу. Ведь он точно не сбежит из ЗАГСа, как я, а по-настоящему женится. Потратив полчаса на бесцельное рассматривание потолка в полумраке спальни, я в сопровождении Арта плетусь в ванную. Умываюсь, а картинки из сна до сих пор стоят перед глазами. Ненавижу Князева. Как заставить себя навсегда от него отказаться? Как забыть? Как жить дальше?
Не найдя ответов ни на один из этих вопросов, я готовлю завтрак. Сонно тру глаза. Сырники рассыпаются, подгорают и выглядят так, что есть их не хочется. А когда я в конце концов наливаю кофе и устраиваюсь за столом, понимаю что эстетика сырников была не единственной их проблемой, потому что вместо сахара я положила соль, кажется, даже дважды. Арт принюхивается, поднявшись на задние лапы, но тут же, фыркает, намекая на то, что есть такое не станет даже он.
— Какой ты стал разборчивый, — ворчу я, поняв, что мой завтрак ограничится только кофе.
Кот отворачивается и раздраженно подергивая хвостом уходит дежурить у кормушки, а я сижу, уставившись в одну точку.
Во рту привкус горечи и соли. Может из-за пересоленных сырников, а может из-за того, что я снова плачу. Ощущение, будто вся жизнь рушится, тонет, как лодка с огромной пробоиной. Не так давно, какой-то месяц назад, всё было пресно, но спокойно, а теперь… блин-малин пусть лучше всё станет как раньше.
На самом деле я дорого отдала бы за то, чтобы отмотать время не на месяц, а на десять лет. Тогда я рассказала бы Князеву про Арта, а он обязательно придумал бы что-нибудь, чтобы помочь. Он всегда придумывал. Сейчас я отчётливо понимаю, что Лис не отказался бы ни от меня, ни от своей мечты. А жизнь сложилась бы совсем иначе. У нас обоих. Давать оценку собственным поступкам гораздо проще через время — тогда, когда исправить что-то уже невозможно.
В беспросветной и полной слёз меланхолии проходит несколько часов. Я барахтаюсь в ней, словно в болоте. Только-только получается уцепиться за какую-нибудь позитивную мысль, как воспоминания о сегодняшнем кошмаре или о скорой свадьбе Князева снова тянут в вязкую трясину на самое дно. Арт сидит рядом. Иногда трётся пушистым боком о мою ногу. Иногда мяучет, но это не помогает. Терпеть не могу плакать, потому что жалость к самой себе — это худший из вариантов жалости, но и остановиться никак не получается.
В полдевятого звонит Пашка. Рукавом пижамы вытерев слёзы, я отвечаю:
— Я передумала красить Харриер, Паш.
Решение пришло только что. К надписи я уже привыкла, и весь город её видел, а Савка успел нарисовать рядом жука пальчиковыми красками. Так зачем всё это закрашивать? Но автомаляр удивляется:
— Это ещё почему?
—Потому что там написана правда.
Нос заложен от слёз и согласные звуки получаются сдавленно-неразборчивыми, но Паша начисто лишен эмпатии и у него огромная очередь на покраску. Он уверенно отчеканивает:
— Не глупи, Романова. Твоя меланхолия завтра пройдёт, а откажешься сейчас — я обижусь и в следующий раз соглашусь красить твою машину не раньше, чем через полгода. Так что если ты жива, то в девять Харриер должен занять своё место в боксе.
— Ты совершенно не клиентоориентирован, — ворчу я, но плакать перестаю.
Кажется, это именно то чудодейственное средство, которое требовалось мне, чтобы перестать себя жалеть и продолжить жить. Тот самый волшебный пинок, который всегда срабатывает лучше любого слезливого сочувствия. Я умываю лицо и одеваюсь. Засыпаю корм в кошачью кормушку и чищу лоток. И через полчаса моя машина уже стоит в Пашкином боксе, а я — стою у забора и дожидаюсь, пока за мной приедет Ксенька, обещавшая подвезти на работу.
— У тебя глаза красные, — без труда подмечает подруга, когда я оказываюсь у неё на пассажирском.
Порыв поведать Полуяновой правду о своих переживаниях быстро проходит — я ведь тогда снова разревусь, а из моих глаз за сегодняшнее утро и так выплакалась годовая норма осадков. Чувствую себя немного предательницей, в который раз умалчивая о личном, но не могу по-другому. Отворачиваюсь к окну и хмуро бормочу:
— Ты долго ехала, а у меня на автомобильную краску аллергия.
Небо сегодня ясное, а листва — свежая и вымытая. На дорогах дождь оставил глубокие лужи, некоторым из них можно давать названия и заносить на карту города в качестве озёр. В отличие от меня, Полуянова ведет машину аккуратно и притормаживает у каждого из них, поэтому в офис мы добираемся лишь в начале одиннадцатого. Ксенька сразу уезжает в суд, а я отправляюсь работать с бумагами.
Это хорошо отвлекает. Удаётся сосредоточиться на текстах и увлечься просмотром судебной практики. Я люблю документы. В них
