подействовали страшно, и я с тех пор считаю, что избежал какой-то ужасной, оставшейся мне неизвестной беды. В Вене я больше никогда не был.
До того несчастья, что произошло в Гаване, я встретил Фрау Фриду в Барселоне, да так неожиданно и случайно, что встреча осталась для меня таинственной загадкой. Это было в день, когда Пабло Неруда ступил на испанскую землю впервые после Гражданской войны, во время своего долгого путешествия по морю к Вальпараисо. Целое утро он провел с нами в большой охоте по букинистическим магазинам и в «Портере» купил старинную книгу, без обложки, выцветшую, за которую выложил, должно быть, свое двухмесячное консульское жалованье в Рангуне. Он двигался в толпе точно нескладный слон, и его, как ребенка, интересовало, что внутри у каждой вещи и как этот механизм действует, потому что мир ему представлялся огромной заводной игрушкой, из которой и получалась жизнь.
Я не знал никого более похожего на Папу эпохи Возрождения, каким его обычно представляют: утонченный человек и чревоугодник. Даже когда не хотел, он все равно за столом оказывался главным. Матильде, его жена, повязывала ему нагрудник, больше походивший на парикмахерский, чем на обеденный, – это был единственный способ, чтобы он не облился соусом. Тот обед в «Карвалейре» был типичным. Он съел целых три лангусты, расчленив их с мастерством хирурга, и при этом глазами поедал со всех остальных тарелок и время от времени пробовал от каждого блюда с таким удовольствием, что всех заражал аппетитом: альмехи из Галисии, морские уточки из Кантабрии, омары из Аликанте, эспардении с Коста-Брава. И одновременно, как это делают французы, говорил исключительно о других кулинарных изысках, главным образом о доисторических моллюсках своей родины – Чили, которую всегда носил в сердце. Вдруг он перестал есть, навострил свои антенны, как у омара, и сказал мне очень тихо:
– Кто-то за моей спиной не сводит с меня глаз.
Я кинул взгляд через плечо: так оно и было. За его спиной, через три столика от нас, невозмутимая женщина в старомодной фетровой шляпке и коричневом шарфе медленно жевала, не сводя с него глаз. Я узнал ее сразу. Она постарела и потолстела, но это была она, с перстнем в виде змеи на указательном пальце.
Она плыла из Неаполя на том же судне, что и чета Неруда, но на судне они не видели друг друга. Мы пригласили ее выпить кофе за нашим столом, и я, желая удивить поэта, подтолкнул ее к разговору о снах. Но он не обратил на это особого внимания и сразу же заявил, что не верит ни в какие вещие сны.
– Одна поэзия обладает ясновидением, – сказал он.
После обеда, во время неизбежной прогулки по Рамблас, мы с Фрау Фридой немного приотстали от остальных, чтобы освежить наши воспоминания без чужих ушей. Она рассказала, что продала всю свою собственность в Австрии, ушла от дел и живет в Порту, в Португалии; в доме – как она выразилась, в псевдодворце – на холме, откуда виден весь океан до самой Америки. Хотя она и не сказала этого прямо, но из ее рассказа было ясно, что, толкуя сон за сном, она постепенно прибрала к рукам все состояние своих потрясающих венских хозяев. Однако меня это не слишком удивило, я всегда считал, что эти ее сны – не более чем ухищрения, способ заработать на жизнь. О чем и сказал ей.
Она не удержалась, хохотнула. «А ты все такой же дерзкий», – сказала она. Я ничего не ответил: остальные наши спутники уже некоторое время стояли, ожидая, когда Неруда закончит разговаривать на своем чилийском жаргоне с попугаями, выставленными в клетках на птичьем отрезке Рамблас. Когда мы снова заговорили, Фрау Фрида переменила тему.
– Кстати, – сказала она, – ты уже можешь ехать в Вену.
Только тогда я осознал, что прошло тринадцать лет с того дня, как мы познакомились.
– Даже если все твои сны – ложь, я туда все равно никогда больше не поеду, – сказал я. – На всякий случай.
В три часа мы с ней расстались, и я пошел с Нерудой на его священную сиесту. Он провел ее в нашем доме после некоторых торжественных приготовлений, несколько напоминавших японскую чайную церемонию. Следовало открыть одни окна и закрыть другие, чтобы достичь определенного уровня тепла и чтобы свет был тоже особым и падал в нужном направлении, а тишина наступила бы абсолютная. Неруда заснул сразу же и проснулся через десять минут, как дети, когда этого меньше всего ждешь. Он вышел в залу посвежевший и с отпечатавшейся на щеке вышивкой от наволочки.
– Мне приснилась эта женщина, которая видит сны, – сказал он.
Матильде попросила рассказать сон.
– Мне приснилось, что она видит во сне меня, – сказал он.
– Это что-то из Борхеса, – сказал я.
Он поглядел на меня разочарованно:
– Уже написано?
– Если еще и не написано, то когда-нибудь он напишет, – сказал я. – Будет один из его лабиринтов.
Едва поднявшись на борт, в шесть вечера, Неруда попрощался с нами, сел за столик в стороне и принялся писать стихи – зелеными чернилами, какими всегда рисовал цветы, рыб и птиц, делая дарственные надписи на своих книгах. Когда прозвучало первое предупреждение об отплытии, мы пошли искать Фрау Фриду и под конец увидели ее на туристической палубе, когда уже собирались уходить, не простившись. Она тоже только что проснулась после сиесты.
– Мне снился поэт, – сказала она нам.
Пораженный, я попросил ее рассказать сон.
– Мне приснилось, что он видит во сне меня, – сказала она, но мое изумленное лицо сбило ее с толку. – Что поделаешь? В этой уйме снов может случиться и такой, который не имеет ничего общего с реальной жизнью.
Больше я не видел ее и не расспрашивал о ней до того дня, когда узнал, что у женщины, погибшей во время шторма возле гостинцы «Абана Ривера», был перстень в виде змеи. Я не удержался и спросил о ней португальского посла, когда несколько месяцев спустя мы познакомились на дипломатическом приеме. Посол воодушевился и принялся рассказывать о ней с восхищением. «Вы себе представить не можете, какая это была необыкновенная женщина, – сказал он. – Вы бы не устояли перед искушением написать о ней рассказ». И продолжал в том же духе, с удивительными подробностями, но из его рассказа я никак не мог понять: она это или не она.
– А все-таки, – решил я уточнить в конце концов, – что она делала?
– Ничего, – ответил он с некоторым разочарованием. – Видела сны.
«Я пришла только позвонить по телефону»[53]
Дождливым весенним днем, когда Мария-де-ла-Лус Сервантес ехала в Барселону, одна, на взятом напрокат автомобиле, в безлюдной местности Монтенегрос машина сломалась.
Хорошенькая и серьезная двадцатисемилетняя мексиканка несколько лет назад была довольно известной артисткой варьете. Потом вышла замуж за салонного фокусника-иллюзиониста и теперь ехала к нему от родственников, которых
